Д. Штольц – Демонология Сангомара. Хозяева Севера (страница 65)

– Спасибо и вам, господин Донталь. – Уильям протянул руку герцогу. – Я был рад знакомству с вами и тоже надеюсь увидеться. А что, кстати, за Сирриар?

– Сирриар – это праздник полутора тысяч лет с момента основания клана Сир’Ес.

– Значит, соберутся все… – протянул Уильям.

– Да. Абсолютно все старейшины – от молодых до древних, от самых нелюдимых до самых языкатых, от беститульных до королей… пусть даже бывших.

– Прощай, – склонила голову графиня.

– И тебе всего хорошего, Мариэльд.

Помахав удаляющимся Лилле Аданам, Горрон де Донталь проехал деревянный невысокий мостик и, периодически оглядываясь на укутанную фигуру мага, направился на северо-восток, в Брасо-Дэнто. За ними поспешили трое безмолвных слуг.

Глава 10. Новая жизнь

Страшный суд продолжал являться в воспоминаниях, но сердце Уилла уже болело не так сильно, а душа, кажется, искренне желала вырваться на свет из черного самозаточения. Этот подлец Филипп упорно изгонялся из памяти. Его же дочь… Йева… Ах, Йева… Уильям умом понимал, что девушка, может, и хотела сказать правду, но, верная отцу, не смела. Однако простить ее не смог. В остром желании забыть все связанное с семейством Тастемара он поворачивал ход мыслей не в прошлое, а в будущее – на Офурт, хотя, надо заметить, порой проще повернуть реку вспять.

Они сидели по ночам с Мариэльд в кресле, и она поглаживала его руку, постоянно напоминая о просьбе называть ее матерью. Однако Уилл лишь виновато качал головой.

Впрочем, всегда преисполненный мягкости взгляд, готовность честно отвечать на любой вопрос стали тушить в нем подозрительность, как вода тушит костер. Графиня часто рассказывала о своей давней-предавней жизни. Прикрыв глаза, она предавалась воспоминаниям о детях и внуках, о родной деревне, о верованиях, а Уильям неожиданно для себя проявлялся в этих беседах. О близком для них Офурте они говорили много и подолгу. Как же отличались эти земли от тех, что были полторы тысячи лет назад! Неужели на месте Больших и Малых Вардцев могли находиться не горы, а ковыльные степи?

Маг Пацель тоже стал удостаивать его долгими беседами после исчезновения Горрона. Обо всем, что касалось обыденных дел, они разговаривали мало, так как создавалось впечатление, что магу обыденное уже опостылело. К тому же он вечно мерз… В любой момент он мог резко замолкнуть, нахохлившись под плащом или уткнувшись носом в книгу. Но едва речь заходила о науках, его янтарные глаза вспыхивали кострами! И Пацель пускался в затяжные рассуждения о каком-нибудь необычном яде или о вычисляемом движении небесных тел. Какие это небесные тела, удивлялся Уилл? Сам-то он считал, что звезды всего лишь неподвижные светлячки, прибитые к небу гвоздиками. Нет, терпеливо утверждал маг и пытался объяснить, отчего Уильяму становилось стыдно от собственной безграмотности, ведь он не понимал ровным счетом ничего, и потому интерес к познанию мира в нем все рос и рос.

Служанка Фийя теперь всегда спала с ним, даже если кроватей в комнате было несколько. Холодными ночами, пока за окном падал снег, она согревала поцелуями, ласковыми прикосновениями и своим мягким юным телом. Любви между ней и Уильямом не было и быть не могло, а вот доверие зародилось быстро. Да и как можно было не доверять этой рабыне, когда глаза ее говорили всю правду, глядели зеркалами, напоминающими неглубокое, но раскинувшееся вширь озерцо? И когда требовалось, они делались еще шире, как бы прося заглянуть в них получше, чтобы обнаружить ответ.

С рассветом, накинув на спину одеяло, Фийя прижималась к спине Уильяма своим мягким телом, прочесывала его черную шевелюру, ловко вплетая в волосы украшения с выбитым узором. Ее господин пытался противиться, утверждал, что только женщинам надобно ухаживать за собой, чтобы ублажать мужской взор, – и никак иначе… Да и зачем ему все эти украшения, если он поверх наденет шаперон? Служанка качала головой. Подняв пальчик, она с важным видом заявляла:

– Все знатные мужчины Ноэля ухаживать за собой, а вы теперь самый знатный. И я ухаживать за вами!

Дни все продолжали сливаться в один. От восхода до заката вокруг простирались седые унылые степи, где лишь ветряные мельницы у поселений рассекали своими лопастями хмурое небо.

Лилле Аданы все ехали, ехали и ехали.

А потом этот простор враз сменился густым ельником, мрачным, пугающим синеющей чернотой, которая разевала свою пасть, скалилась буреломами, сломанными деревьями и корягами.

Воспоминания нахлынули горной рычащей рекой, завертели. С дрожью Уильям вспоминал все произошедшее с ним. Укус Гиффарда. Дом бабушки Удды. Перепуганное личико Линайи. А потом погоня, позорный столб, побиение камнями и злобные выкрики односельчан…

Растеряв все свое хладнокровие, он сделался мрачным, отчужденным. Разве односельчане были не правы? Он что, не убивал невинных? Не вкушал их крови? Он уже переступил эту тонкую черту, отделяющую его от человека, и черта вдруг мигом распахнулась в непреодолимую огромную пропасть. Теперь он в тревоге глядел через плечо, понимая: пути назад, через пропасть, нет… Но Мариэльд, точно читая мысли, всегда в тот момент, когда воспоминания особо остро терзали его душу, приходила ему на помощь своими разговорами. И он был благодарен ей за понимание и заботу. Порой даже казалось: а не могли ли они быть связаны узами родства? Он пытался узнать у старой графини об этом – вдруг кто-нибудь из ее офуртской семьи выжил, – но в ответ получал лишь таинственную мягкую улыбку.

Привыкнув к новому имени, он начал ассоциировать себя именно с ним. Уильям из Малых Вардцев медленно, но мучительно погибал, растворялся в сознании вампира. А на смену ему приходил некий Юлиан де Лилле Адан из Ноэля – черноволосый статный аристократ, который хотел жить, хотел познавать окружающий его мир, демонов, людей и саму жизнь. Чем увлеченнее рассказывал о науках Пацель, тем ярче горели глаза его собеседника, перенимая факел познания.

Проезжая мимо рек и озер, Юлиан с любовью вспоминал свою милую Вериателюшку. Зимой она всегда являлась к нему реже. И вот, вглядываясь в припорошенные снегом замерзшие глади вод, он задавался вопросом: а придется ли ей по душе море? Разве они не смогут быть вместе куда дольше в тех землях, где лед не обременяет оковами все вокруг?

Мало-помалу глухой, темный ельник, где было тихо, как в могиле, сменился высокими, стройными соснами, под которыми обосновался пышный свет. Тут живо, по-родному шумел ветерок, и сердце Юлиана кольнула тоска. Он всматривался во все вокруг. Даже воздух здесь, подле его старого дома, был совсем иным… Все эти запахи, звуки, образы теперь чувствовались особенно ярко, объемно, возвращали его к приятным воспоминаниям детства.

Над их головами раскинулась небесная лазурь. Наконец пейзажи стали удивительно знакомыми. Юлиан понял, что они подъезжают к Большим Вардам. Тут в нем вновь поднялся дух того самого рыбака Уильяма, на долю которого выпало слишком много злосчастий, и руки его задрожали. Он вцепился в поводья до белизны костяшек, прикрыл веки.

– Сын, – обратилась к нему Мариэльд.

– А? – Он открыл глаза.

– Ты больше не один. С тобой весь Ноэль. Никто теперь не посмеет волочь тебя за лошадиным хвостом и уж тем более заковывать в кандалы. Перестань считать, будто с того дня не прошло много времени и ты остался таким же! – Хозяйка Ноэля вздернула брови.

– Да, вы правы…

Деревья расступились перед ними. Путники попали в округлую долину, похожую на глубокую миску с ровным дном, в которой расплескалось поселение Большие Варды. От поселения ввысь, в горы, вилась тропка в Малые Вардцы, ныне погребенная под глубокими сугробами без единого человеческого следа.

Где-то слева стучали топоры – это люди рубили сосну для растопки очагов. Справа, подле деревянных ворот, чернел торчавший из сугроба остов старого храма. А неподалеку от него был врыт каменный лик Ямеса, нахмуривший брови, тяжело глядевший на всех проезжающих, будто напоминая, что больше десяти лет назад здесь погибли отец, учитель и друг того, кто когда-то носил имя Уильям.

Дышащие паром лошади миновали ворота.

Не выдержав, Юлиан поднял глаза, но, конечно же, травницы Удды на столбе посреди площади уже не было… Все же он вздрогнул… Его продолжала закручивать река воспоминаний, оббивать о выступы. Пока над ним качался несуществующий гниющий мертвец с черными глазницами, что выклевали вороны, в дырявом мешковатом платье, из домов уже показывались женщины с детьми. Хлопали двери и ставни. Высыпавшая наружу ребятня пялилась на приезжих. Юлиан видел, что в их глазенках испуг смешивается с любопытством. Они не признавали Уильяма среди других путников, среди этих серо-голубых одежд, изящных лошадей и дорогих украшений из серебра.

А вот он помнил их всех с рождения.

В Больших Вардах все осталось прежним. Прошел почти год, как он покинул это место, но с тех пор ничего не изменилось. Разве что заметно подросли малые дети да где-то перекрасили ставни или поменяли дощечки лестницы. Юлиан спрыгнул наземь, взял коня под уздцы и обратился к сильно вытянувшемуся Элиоту, стоящему на краю площади.

– Элиот… – Голос его был тихим.

Тот вытаращился на чужеземца, который почему-то окликнул его по имени. И услужливо подбежал к нему. Конь рядом с незнакомцем был тонконогим, ретивым, а сбруя так ярко мерцала разными каменьями, что юноша не сдержал восторженного вздоха. И сразу он представил себя на нем верхом, пронзающим копьем какого-нибудь огнедышащего дракона! Когда он вдоволь намечтался, то обратил внимание, что лицо худощавого аристократа ему смутно знакомо, а голос – и того более, будто слышал его уже множество раз. Вот только где приходилось-то?