Д. Штольц – Часть их боли (страница 91)

Демоны познавали все вокруг себя, напоминая этим детей. Поэтому они бездумно занимали эти оболочки, изгоняя из них их прошлых обитателей. И вместе с ними две несовершенные половинки тоже попытались понять, каково это – иметь сосуд. Он тогда сразу решил, что будет мужчиной и никем иным. А она, покорившись, стала женщиной. Они пришли к этому по наитию, наблюдая, как порой сливаются по ночам в страсти влюбленные, сплетаясь телами, что походило на то, как и сами они тесно переплетались душами в их мире. Пока их братья еще играючи прыгали то в младенцев, то в стариков, забавляясь поодиночке, эти двое уже повсюду шли вместе, держась за руки. Их не интересовали кровавые обряды, власть или сила – они наслаждались исключительно друг другом. У них еще не появилось личных имен, но они уже очаровались прелестью этого нового мира. Небо над ними переливалось голубым и золотым цветом оттого, что Мать дышала! Они по-детски восторгались мерцанием звезд, осеребряющей снега луной, дивными птицами и их щебетанием, плесканием рыбы в кристально-голубых водах. Им нравился воющий ветер, которому они пытались подпевать. Одной-единственной молитвой они вздымали горы, чтобы полюбоваться их ростом и мощью, чтобы возвести себе дома, как у людей, только каменные и куда большие в размерах. Их удивлял дождь: и едва моросящий, и прибивающий к земле. Они приходили в неописуемое восхищение от трескучего огня, который порой расползался по лесам и поселениям, обгладывая все вокруг.

Одно из таких горящих поселений и привлекло их. Они тогда шли по присыпанной золой земле. Ночь отступала. Они явились, когда поселение было тихим и лежало в объятиях смерти, а брошенные лачуги уже дотлевали. Она улыбалась. Ее смоляные волосы волнами лежали на плечах, лицо дышало молодостью, а глаза сияли, как летнее полуденное небо. Ей нравилась эта молодость, прекрасная, беззаботная, так как она отражала ее невинную душу. Нравилась эта молодость и ему. Он находил в этом усладу для взора. Их тела, принадлежащие некогда родным брату и сестре, укрывали шерстяные одежды. Они не чистили одежды, им было необычно заботиться о своем сосуде, который можно просто-напросто сменить, когда он износится. Они и раздевались лишь затем, чтобы стать ближе друг к другу, пылко обнявшись на одной лежанке.

Пока они беспечно разглядывали убитых, до них донесся слабый зов. На развалинах одного дома лежала беловолосая шиверка. Все вокруг погибли, но эта изможденная годами и тяжелым бытом женщина еще дышала. Стоило им подойти ближе, как они увидели, что ее грудь и живот пронзены стрелами, а на руках лежит мертвец, которого она гладит, и останки растоптанного конями младенца, чьи пеленки обагрились кровью и перемешались с внутренностями.

– Я знала, что вы явитесь к старой Хеоллее… Прошлой ночью мне снова приснился этот страшный огонь, юстуусовские жрецы, а потом и вы вдвоем… но я не придала этому значения, за что теперь и лежу здесь… – хрипло сказала старуха.

– Люди не могут знать, – заявил Он. – Это может только наша Мать!

– Но я действительно все это знала, – шиверка вдруг заговорила на их языке. – Я говорила с шаманом, но он убеждал меня, что это просто сны, ведь я не шаманка, а лишь жена вождя… Но что с того, что он ошибся? Былого не воротить, и мои дети уже погибли либо уведены вашими жрецами. Мои внуки растоптаны конями… На моих руках умер мой Енрингред, которому должно было похоронить меня как сыну, а самому продолжить наш род. Почему так произошло? – Плача, она закачала на коленях своего мертвого Енрингреда.

– Пошли отсюда, – сказал Он своей спутнице.

– Но она знает наш язык, – воспротивилась Она.

– Она из тех, кто обезумел от нашего прихода.

– Я не безумна… – вмешалась Хеоллея. – Это ваша Мать коснулась меня и одарила великим даром.

– Правда? – удивилась Она.

– Не слушай ее лживые речи, любимая! – Он потянул ее за руку. – Пусть она и знает наш язык, но это лишь следствие ее помешательства! Пойдем прочь, к тем заснеженным лесам. Больше ничего интересного мы здесь не увидим!

Они уже собрались уходить, но умирающая старая женщина, не отводя от них взора, сказала:

– Послушайте меня. Я действительно видела, что произойдет дальше, и проникла снами в грядущее этого мира, где погибнет все вокруг, включая Мать.

– Мать вечна! – не поверила Она, обернувшись.

– Не слушай ее! – воскликнул Он.

– Она не вечна… – вздохнула старая шиверка. – Она иссякает… И когда-нибудь перестанет слышать ваши молитвы, как это случилось с нами. Разве не молила я о спасении своего рода? Но вы тоже погибнете. Я видела смерти, много смертей, потому что спустя много веков, когда мир отряхнется от бед и забудет о них, он вновь будет разрушен. Я видела твою смерть, дитя, и твое одиночество… – Она посмотрела на девушку.

– Мою смерть? – воскликнула Она. – Но я не ведаю смерти!

– Когда Мать иссякнет, вместе с ней умрешь и ты.

Она вырвала свою нежную ладошку из его рук, когда Он настойчиво пытался увести ее, испугавшись старой пророчицы. Она присела поближе, чтобы услышать продолжение истории. Ее приманили произнесенные завлекающие слова, и будь она опытнее, то раскусила бы обман. Но сейчас Она с интересом разглядывала эту шиверку с белоснежными волосами и маленьким сморщенным личиком.

– У тебя же нет имени, милое дитя, да?

– И никогда не было, – ответила невинно Она. – Мы жили в том чудеснейшем мире, где они и не нужны! Нас баюкали в чреве, как вы баюкаете младенцев до их появления на свет. Так что ты видела в моем будущем? Не молчи! Расскажи мне! – Она требовала по-детски, не терпя промедления.

– Не побоишься ли ты правды?

– Говори же!

– Ох, мне столько хотелось бы рассказать тебе, дитя, о грядущем… Но, боюсь, время мое уходит… – Хеоллея вздохнула, отчего кровь побежала по ее подбородку и шерстяному костюму.

– Я исцелю тебя! – требовала Она, надувая губы от нетерпения. – Я попрошу Мать, и она все сделает!

– Больше всего я сейчас желаю встретиться в Хорренхе со своим любимым сыном, Енрингредом, – Шиверка взяла девушку за руку, погладила. – Послушай меня… Я вижу, что твой возлюбленный хочет забрать мое тело против моей воли, чтобы оборвать наш разговор. Неужели ты позволишь осквернить благодать своей родной Матери?

Она грозно сверкнула глазами в сторону своего спутника, отчего тот отошел и лишь качнул головой в неудовольствии. Тогда, целиком завладев вниманием, шиверка вкрадчиво продолжила:

– На самом деле я бы хотела передать тебе силу предвидения… Чтобы ты сама воочию увидела свою первую смерть в белых горах от белой птицы, а вторую в черных пещерах от черной тьмы, тоже похожей на птицу.

– Она что-то хочет, любимая! – испуганно высказал свои подозрения Он. – В ее словах я чувствую странный подвох! Она сейчас попросит нас оживить своего мертвого сына. Так знай, старая, что даже мы не способны оживлять мертвецов вместе с душами!

– Прошлое должно оставаться в прошлом, – Хеоллея поцеловала сына в лоб. – Возвращенный к жизни Енрингред уже не будет моим Енрингредом. Как я и говорила, я желаю лишь упокоиться душой, чтобы встретиться с ним. Однако я попрошу вас исполнить одну-единственную просьбу перед этим.

Она быстро проговорила:

– Я все сделаю! Чего ты хочешь?

– Совсем немного.

– Что же? Говори быстрее!

– Поклянись, дитя… Что для тебя будет столь малая клятва? – шиверка сомкнула от слабости веки, из-под которых напряженно наблюдала.

– Клянусь, что исполню любое желание!

Растянув губы в предсмертной улыбке, старуха принялась говорить, пока Она сидела рядом и слушала. Слушала, впрочем, несерьезно, так как никогда еще не беседовала с людьми так долго. Она только нетерпеливо кивала и дала свою клятву легкомысленно, даже не думая исполнять. Ей просто хотелось играючи заглянуть в грядущий день и увидеть, про каких же птиц шла речь. Затем она явилась перед Хеоллеей в своем истинном облике, оттопырив солнечное крыло, покачиваясь больше в левую сторону, и обвила ее своими призрачными руками.

Позже Он винил себя, что позволил ей это сделать. Они тогда еще не знали, что Мать не терпит нарушения данных ими клятв на родном языке. Да и не только в этом их обманули… Не единственной, кто научился видеть во снах обрывки былого и грядущего, была Хеоллея. Потом им еще не раз встречались такие же странные люди, дары и знания которых объяснялись не Материнской благодатью, а исключительно приближенностью ко Шву. А когда Она не смогла вырваться из стареющего тела, Он испугался. Испугался как никогда! Он пришел к своим братьям, слезно моля, но, узнав, что многие стали умирать, рассеиваясь, понял, что время уходит. Мать все неохотнее отвечала на их мольбы, также рассеиваясь по миру, из-за чего Он, как и другие дети, почувствовал на нее обиду. Это и сподвигло их на грех. Они тогда нашли способ жить в этом мире, не полагаясь на созданные в ходе кровавых ритуалов безобразные демонические тела. Но расплатой стало то, что для насыщения своих конструктов им пришлось изорвать светлую оболочку Матери, как ткань. Они очернили ее больше, чем кто-либо из людей, забрали весь ее свет. Но никто в этом никогда не признается. Все они будут винить в этом людской род, людской мир и людские нравы.

Но его сестра не успела создать свой конструкт, сдерживаемая одним телом… Она плакала в его объятиях, обливала горючими слезами его расписанный рубинами, сапфирами, алмазами и златом балахон. И он плакал вместе с ней, пока она не поднялась. Она, тонкая, как ледяной клинок, и гордая, как пламенный феникс, выпрямилась и произнесла тихим, но непоколебимым голосом страшные слова: «Пусть будет так. Значит, это угодно самой судьбе». А Он все еще вопил. Его стенания прокатывались по долинам и равнинам, над реками и горами, под небесами и в самых отдаленных пещерах, заставляя дрожать каждую живую тварь.