Д. Штольц – Часть их боли (страница 77)

«Небось, ищет меня, – воображал Момо. – Конечно, она жалеет, что оставила меня. Ей стыдно!»

Несмотря на желание не думать, он все чаще погружался в эти мрачные раздумья. Ему стало тошно находиться в особняке Ралмантонов. Вся красота роскоши, которая ему не принадлежала, для него померкла, а сам особняк стал напоминать склеп, где обитает лишь едва живой труп – Илла Ралмантон. И Момо печалился, видя подле себя это видение смерти. Его тяготила размеренная жизнь. Ему хотелось приключений. Нет, не воровства, не ограбления складов, не ненавистной ему Леи, которую он все-таки любил! Ему хотелось побеждать драконов, увидеть все прекрасные дворцы Юга, покататься на верблюдах, путешествовать по магическим источникам, повесив на шляпы бряцающие металлические значки!

Но его держало обещание.

Так Момо и брел, недовольный собой, засунув пальцы за пояс, когда вдруг заметил вывеску. Ярко-красная надпись «Дом любви» как бы предлагала отвлечься. Момо был бы не Момо, если бы увиденное не заставило его замереть посреди улицы и задуматься уже о куда более приятных вещах.

«Любви бы мне…» – подумал он.

Затем, желая произвести впечатление, он обернулся статным северянином.

Встретил его привычный запах пота, страсти и монет. В крохотной комнате сидели гуртом размалеванные девочки, зрелые, а также пожилые женщины, работающие за миску еды. Это был дешевый бордель, и красоты, а уж тем более любви здесь не водилось – лишь разврат. Момо это не смутило, и он сладостно разглядывал шлюх. От вспотевших из-за жары блудниц поднялась жуткая старуха – сводница. Хотя нет, это была не старуха, а женщина, которая, живи она иначе, могла бы выглядеть зрелой, но еще привлекательной. Однако жизнь изрядно потаскала ее. Лицо ее имело землистый, тусклый цвет, зубы почти выпали, а кожа около рта сморщилась от вечного недовольства. Ее платье висело, обнажая в излишне открытом вырезе худую грудь, напоминавшую две тряпки.

Момо на нее даже не взглянул – он старался не замечать старость. Его, как всякого молодого человека, она раздражала. Он все рассматривал блудниц, выглядывая сбоку, продолжал выискивать самых приятных на вид.

– Чего надобно? – грубо спросила сводница.

– Самую красивую! – широко улыбнулся Момоня. – Плачу щедро!

– Они туточки все красивые… – брезгливо бросила карга, видно не веря собственным словам. – Выбирай любую, белозубый… Вон Сильвия. А вон, у топчана, Алилей-умница, а у этой юронзийской пташки ноги от ушей.

– А других нет? – засомневался Момо.

– В «Доме любви» все самое лучшее! – усмехнулась она. – А если хочешь другой бордель, то полчаса дороги, тем паче уже начнет темнеть. Люду и к нам, и к ним набьется. Потом очередь занимать!

Момо смутился от такой грубости. Он еще раз осмотрел притихших девиц, которые, впрочем, притихли не от скромности, а лишь чтобы лучше слышать, кого выберут. Наконец остановившись на кареглазке Алилей, он повел ее наверх.

Вкусив дешевой замены любви, юноша спускался весьма довольным. Он прошел мимо сидящих внизу шлюх, попытался пофлиртовать и с ними, но они уже были уставшими, поэтому на заигрывания никто не ответил – все лишь невесело ухмыльнулись. Тогда вмиг забыв о них, Момо двинулся на выход, где его поджидала сводница.

– Ты с моими девками-то не заигрывай, – буркнула она.

– А что? Плохо похвалить таких прелестниц, если они того заслуживают? – важно заметил Момо, поучая. – Красота достойна похвалы! Красивая девушка – это обласканная Зейлоарой девушка, а значит, счастливая!

Сводница зло рассмеялась.

– Счастливая, говоришь? А ну-ка погляди на меня, белозубый. Как думаешь, счастлива ли я?

– Не знаю… – растерялся Момо. – Я же не о вас говорил, почтенная, а о ваших девушках…

– Ты думаешь, я не была столь же красива, как они?

В сомнении Момо посмотрел на морщинистое вредное лицо, на тусклый взгляд и беззубый рот, а затем, не выдержав, скривился. От этого старуха рассмеялась пуще прежнего.

– Вот она, твоя красота! – показала она на себя. – Когда-то я была такой же, как они. Ко мне мужчины ломились, скоты, комплименты отвешивали. Серебром одаривали! Тоже думали, что вправе пользоваться этой красотой. Один из почитателей, как и ты, улыбался своими белыми зубами, которые были что жемчуг! Тоже северянином был и болтал, будто красивые женщины обласканы жизнью и Зейлоарой. А потом бросил меня, украл все деньги… – И она ухмыльнулась. – Обрюхатил и сбежал, скотина такая. Я от рожденного гаденыша избавиться хотела… Отнесла к Великой Химей, а там его бабка какая-то подхватила, вырвала корзину с этим уродцем, давя на жалость, дескать, тоскливо ей одной в лачуге…

Момо сделался бледным. Он оторопело уставился на сводницу. А та, видя какое впечатление произвела, продолжила злобно говорить, радуясь, что еще одно создание почувствует всю грязь этого мира:

– А надо было сдать этого гаденыша на мясо! Хоть бы заработала. Он меня всю изуродовал, когда рожала. В пустой мешок превратил! Из-за этого цена на меня упала, хозяева выгнали под дождь. Хотела я его позже забрать, чтобы расплатиться, но старуха не дала, билась, кричала, когда он в тряпках лежал подле козы. Чертова дура… А чего ты на меня так глядишь удивленно, молодчик? Или еще не веришь, что я была красавицей?! – И она грубо расхохоталась. – А ведь я поопытнее этих. Хочешь попробовать? Вы все ищете новых ощущений. Так я готова!

Видя, как гость остолбенел, она нарочно подалась вперед, нагло обхватила его шею узловатыми руками. Момо попытался отодвинуться, но она уже накрыла его губы своим морщинистым ртом, пощекотала за ухом. С силой отпихнув ее, Момо вырвался, покинул «Дом любви» и захромал прочь от этого дома разврата не оборачиваясь. На ходу в омерзении он вытирал губы. Ему казалось, что в воздухе еще звучит ее злобный смех, чувствуется зловонное дыхание.

Вечером он сидел в гостиной особняка и отрешенно озирался. Ничего не видя, он протер от пыли огромную вазу, расписанную золотыми красками, – она стояла аккурат под коллекцией масок, у стены. Затем, такой же растерянный, он просидел в своей комнатке до самого заката, размышляя. Впрочем, он скорее не думал, а страдал: в мыслях его поселилась пустота, гнетущая бездна, и он не знал, чем ее заполнить.

Когда ворота особняка открылись, Момо подскочил с топчана. Он поглядел в окно: внизу мелькнула красно-черная мантия Юлиана Ралмантона, и тот, скрытый от взора юноши под массивным шапероном, зашел внутрь. Внизу уже столпились домовые рабы, в том числе Хмурый. Кто-то жаловался на треснувшую стену в садовых бараках, кто-то – на увеличившуюся цену на кровь. Однако всех разогнали, сообщив, что отчет будет давать один майордом, а сам Юлиан скрылся в кабинете.

Момо ринулся следом, чтобы быть вторым после майордома. Он вошел внутрь без стука. Сам не зная, зачем явился, он тихо, без своей обыкновенной развязности, примостился на кушетке. Так он и сидел, пока хозяин глядел в бумаги, положив локти на стол и сплетя пальцы под подбородком… Сидел долго… Иногда Юлиан бросал на него взгляд из-под бровей, понимая, что юношу что-то гложет, но у того нет сил признаться. За последние годы лицо Момо сильно изменилось. Мягкие, нежные черты окончательно ушли, проявив острые скулы. Даже нос картошкой стал резче – не такой детский. Полные губы тоже огрубели, вытянулись и теперь были вечно поджаты в какой-то сдавленной, тяжелой улыбке. Одни лишь вихры, напоминающие куст, все так же падали на его костлявые плечи.

Момо теперь глядел на мир темным взором, полным сомнений. И хотя ему казалось, что он все так же весел и беззаботен, Юлиан видел, что эта беззаботность медленно уступает место взрослым думам.

«Вырос, – подумал Юлиан. – Даже почти перестал баловаться с женскими, а также смазливыми мужскими обликами, которые кажутся прекрасными только в юношеском возрасте».

– Что, Момо, как твои дела? – поинтересовался он, просматривая журналы. До утра ему нужно было их проверить.

– Нормально, – отозвался юноша, но взгляд его говорил об обратном.

– Как твои успехи в исследовании библиотеки? Много прочел?

– Одну книгу.

– Гм, неплохо. Это которая о путешествиях, из-под пера Гудвика?

– Наверное…

Они умолкли. Момо не знал, что сказать, только чувствовал, что Юлиан Ралмантон гораздо опытнее него, мудрее, хотя выглядит почти ровесником. Его успокаивала уверенная, беззлобная манера речи Юлиана и то, что их связывало в прошлом. Именно поэтому он продолжал сидеть на кушетке… И не знал, куда себя деть… Просто чувствовал, что ему нужно что-то сказать, но что именно – не понимал.

Юлиан отложил перо и тихо заметил:

– Знаешь, Момо… С тех пор как ты появился здесь, много воды утекло: война, болезнь моего славного отца, назначение меня на чин хранителя. А ведь это все за каких-то три года случилось. Помнишь, что ты мне обещал? Служить, да, служить… – Юлиан улыбнулся, увидев, как настороженно кивнул юноша. – На самом деле я считаю, что ты исполнил свой долг. Взять хотя бы… Да то происшествие в палатке, когда ты спас меня… – Больше Юлиан припомнить ничего не смог, хотя пытался. – А ведь если бы не ты, разве сидел бы я тут?

Момо промолчал. В душе у него поднялась буря.

– Так что я рад, что познакомился с тобой, – продолжал вампир. – Но времена меняются. Я теперь буду появляться в особняке все реже из-за того, что наш принц подрастает, а я пекусь о его жизни. Выбирай сам, чем хочешь заняться, чтобы не скучать. В твоих силах прожить не обрывки сотен жизней, а хотя бы одну, свою… Так что пора тебе определиться с… дорогой, – последнее слово он произнес с нажимом.