Д. Штольц – Часть их боли (страница 79)

– Ваше Величество, достопочтенные и почтенные из разных уголков мира! – его детский голосок звенел капелью. – Знайте, что я рад вас видеть здесь в полном здравии! Я также приложу свои труды к тому, чтобы наше королевство расцветало и крепло… А мои усилия будут направлены на возвеличивание наших богов!

После этого он протяжно выдохнул и поглядел на Гусааба, ожидая похвалы. Тот, улыбаясь, кивнул. Желая получить еще немного одобрения от хорошо знакомого ему лица, принц обернулся туда, где стоял его веномансер, и по-детски мило улыбнулся. Отвлекшись от созерцания придворных, Юлиан натянул улыбку, понимая, что от него ждут.

Чуть позже этот курчавый темноглазый мальчик с бронзово-жемчужной кожей бегал по своим покоям в ночной рубашке. Слуги уже постелили ему высокую постель, подле которой стояла кушетка Юлиана, а рядом, у изголовья и изножья, – кушетки двух евнухов-охранников.

Гусааб как раз закончил обучать мальчика истории эгусовского народа в форме небольших рассказов, и тот, разгорячившись из-за насыщенного дня, теперь выплескивал перед сном накопившуюся энергию.

– Я хочу поиграть с почтенным Сантонием! – едва ли не кричал он, бегая и подпрыгивая, кувыркаясь на ковре.

– Поиграете, мой принц, – отвечал мудрец, сидя в кресле.

– А когда?

– Я думаю, в ближайшее время.

– Так когда? А? – не унимался Элгориан.

– Давайте так условимся, через неделю, чтобы младший Сантоний смог подготовиться… кхм… к вашим играм. Ну а вам, в свою очередь, будет неплохо рассказать ему историю народа Нор’Эгуса, потому что его семейство происходит из Апельсинового Сада. Расскажете?

Уловка мудреца сработала. Перестав прыгать, Элго закивал и задумался о тех рассказах, которые сегодня слушал. Готовый покинуть покои принца, Гусааб уже было поднялся из кресла, когда его вдруг закачало. Он успел ухватиться за подлокотник. Так он и застыл, прикрыв старые морщинистые глаза и уронив голову. Как всякий здоровый ребенок, Элгориан этого не заметил: он продолжил нарезать круги по спальне, а два немых евнуха тупо глядели в потолок, лежа на кушетках. Один Юлиан уловил момент слабости, когда лицо мудреца сделалось мертвенно-бледным.

Чуть отдышавшись, Гусааб осторожно распрямился и боязливо убрал руку. Когда он выходил, Юлиан последовал за ним и строго спросил, как лекарь у больного:

– Вы пьете тот сбор с боярышником, что я вам написал?

– Пью, Юлиан, пью, – улыбнулся вымученно старик, которого еще пошатывало. – Но мне уже восемьдесят пять, поздно быть здоровым и крепким, как ты. Пожалуй, стоит обратиться к магу-лекарю. Да, непременно стоит, чем я и займусь с завтрашнего дня…

По-старчески откашлявшись, он ушел по расписанному алыми орнаментами коридору. Ну а Юлиан покачал головой, понимая, что его даже не пытались искусно обмануть, а просто насмешливо солгали в лицо.

«Под таким добродетельным, смиренным обликом такая баранья упертость и неприемлемость магии. Да у кого? У бывшего архимага!» – думал он.

Когда уже наступила темная глубокая ночь, принцу Элго все не спалось. Он ворочался, подскакивая всем вспотевшим телом на кровати, скидывал с себя расписные одеяла, швырял подушку. Все ему было неспокойно. Пока наконец он не спросил у своего веномансера:

– Почему не было моего отца?

Юлиан приоткрыл глаз, про себя измученно подумав, что его сейчас начнут заваливать неудобными вопросами.

– Ваш отец, мой принц, выехал по случаю праздника Прафиала на охоту с магами и соколами. Он увидится с вами попозже… Ложитесь спать…

Однако шквала вопросов не последовало. Элгориан только совсем по-взрослому вздохнул, чувствуя даже в свои четыре, что его обманывают и что отцу он просто не нужен. Вскоре он крепко спал. Юлиан лежал на кушетке и думал о том, каким вырастет принц.

«Вроде бы обычный умный мальчик, но лишенный той простоты, что свойственна детям. Все старается обдумать, придать мысли форму. Что это: ранние всходы трудов Гусааба или врожденное дарование? Тогда от кого оно могло передаться? По отцовской линии Молиусов все короли как на подбор были апатичны и глупы. По линии Мадопусов это горячие, несдержанные люди… Может быть, от Наурики? Она из рода Идеоранов, а ее отец, не соверши ошибку из-за доверия к военачальнику Гайзе, вполне мог бы до сих пор править Нор’Эгусом…»

Вдруг Юлиан услышал шорох на грани своего тонкого слуха. Было жарко, и окна в покоях распахнули, чтобы создать хоть какое-то движение воздуха. Рабы-евнухи спали вспотевшими, скрючившись на лежанках. Тишина. И снова этот легкий шорох за окнами… Будто что-то снаружи потерлось о внешний камень. Веномансер напрягся, но остался лежать неподвижно. Лишь прислушался.

Может, это просто кто-то отворил окна сверху, желая впустить сквозняк? Но шорох послышался уже ниже, словно спускаясь между этажами. Рабы продолжали спать, караул грохотал железом по двору, и Юлиану представлялось, как они задыхаются в своих доспехах. За дверями покоев стояла охрана с магами. А шорох все спускался и спускался снаружи, едва уловимый, словно тот, кто его издавал, надел мягкие туфли.

Юлиан медленно поднялся с постели и, ощущая холодную злость, подошел к окну. Он затаился за занавеской, слыша этот непрекращающийся шум. Все в нем поднялось волной, сердце застучало быстрее, и он припал спиной к камню, готовый напасть на того, кто спускался с более высокого этажа, дабы запрыгнуть в распахнутое окно. Однако долгое время этот кто-то возился, шуршал по камню. Время тянулось.

«Выжидают, – напряженно подумал он. – Явно вампир, вон как тихо все делает! Или маг, устанавливающий исчезающий артефакт, чтобы поглотить часть стены с мальчиком, которого тогда не защитит и гроздь амулетов на шее…»

Готовый сдернуть убийцу за ногу, он быстрым движением прыгнул на подоконник, бесшумно оттолкнувшись от ковра туфлями. Гибкий, как дикий кот, он высунулся из окна почти целиком, схватившись руками за каменные выступы. Однако увидел он лишь занавеску более высокого этажа, которая, подхваченная легким сквозняком, вылетела наружу и теперь терлась своим краем о камень ниже подоконника.

Юлиан зло сплюнул, обманутый собственным слухом.

Уже желая вернуться в комнату, он на миг застыл в проеме окна. Перед ним панорамой раскинулся огромнейший город, по большей части черный, без света, но ближе к дворцу он все больше напоминал звездное небо, сливаясь с ним.

Юлиан вздохнул. Пытаясь уловить редкие порывы ветра, разгоняющие духоту на одно мгновение, он присел на подоконник и просидел на нем некоторое время, вдыхая ночь. До него доносились запахи благовоний, редкие шепоты из других покоев, а где-то двумя этажами выше сплетались в страсти два тела. А ведь он живет в Элегиаре уже почти десять лет, подумалось Юлиану… Десять лет, надо же… Затем, странно умиротворенный, он заполз назад, увидел свернувшегося клубком мальчика и прилег рядом с ним на свою кушетку.

Спустя год

Все имеет свойство заканчиваться: как хорошее, так и плохое, – в этом состоит и ужас, и прелесть жизни. Последние пять лет Илла Ралмантон, испытывая муки, только и думал о том, как все закончится для него. Он лежал прикованным к постели, не могущий даже подать знак. Ему казалось, что его связали, запрятали в погребальную корзину и накрыли плетеной крышкой, проделав на уровне лица две дыры, сквозь которые он глядел на этот мир. На него сыпали землю, и мир темнел под ее комьями. Пытаясь кричать, он понимал, что рот его заткнут, а руки обездвижены, отчего он не мог скинуть крышку.

Вокруг него сновали рабы. Каждый день он видел их лица так же отчетливо, как видит обыкновенный зрячий человек, над которым склонились поутру, будя. Его омывали, одевали, а еще оплевывали, когда думали, что никто не заметит. Над ним порой глумились, шепотом оскорбляя, чтобы поквитаться за прошлые обиды: всегда приятно попинать мертвого льва. Он страдал, видя это пренебрежение. Он люто ненавидел всех вокруг, но более всего ненавидел короля, чувствуя, что тот предвидел его предательство.

Годы неумолимо шли. Старик так и лежал с парализованным телом, которое утрачивало последние капли живости: сморщивалось, изнашивалось, дряхлело. Даже вырвись из оков проклятия, он не сможет сделать и шагу. А в последнее время что-то давило ему на уши, и Илла будто слышал, как то ли сыплется песок, то ли падает комьями грязь. Из фраз слуг он вылавливал даты, силясь понять, сколько ему осталось… С каждым днем надежды спастись оставляли его… Шум становился все громче, а старик плакал, запертый, как некогда заперли Абесибо. Но если у Абесибо забрали то, что ему было дорого, – род, убив семью, – то Илла, казалось, лишился куда большего – жизни, которую он ценил дороже злата. Услышав, какое близится число, он почувствовал ужас в своей душе… Шум все нарастал, стал гулом, оглушил, заставив лишь исступленно рыдать от страха. Рыдать, впрочем, без слез.

Это случилось, когда Юлиан сидел на уроке с мудрецом и принцем. То было шестое число холонны. Как говорят в Ноэле, в эти дни дюж холонна выдувает из своих ноздрей ледяной ветер, от которого коченеют земли, люди, скот и море.

Гусааб расположился на полу в подушках, опершись о них слабой спиной. В руках у него возлежала книга «История Нор’Эгуса с 1500 по 2000 год». Ее сейчас пересказывал Элгориан. Да не просто пересказывал, а отвечал на заковыристые вопросы, которые предназначались для проверки памяти и наблюдательности. Глазки у шестилетнего принца сверкали, и он, задыхаясь, возбужденно говорил о своих предках. Ну а Гусааб кивал, довольно и кротко улыбаясь. Пришел день, когда он стал уже не единственным учителем. Теперь мальчик занимался фехтованием, науками и верховой ездой, пока подле него кружило многочисленное сопровождение.