Д. Штольц – Часть их боли (страница 56)

Солнце поднялось, и его лучи поначалу выхватили верхушки холмов, где стоял шум. Там без устали трудились, сменяя друг друга, плотники вместе с рабами. Стучали молотки. Визжали пилы, вгрызаясь в дерево. Скрипели подпилки. Занимая каждый свой холм, на задворках стояли пять остовов, пока еще напоминающих скелеты. Солнце подсвечивало их гигантские силуэты, опершиеся на четыре ноги, их поднимающиеся усилиями дэвов длиннющие балки, прибывшие с Севера, где растут корабельные сосны.

Пока утренняя прохладная тень лежала в равнине, пряча в себе гудящий рой, эти пять остовов, отчетливо выделяющихся в светлеющем сыром воздухе, продолжали достраиваться.

С пением трубы рой двинулся в атаку, стремясь захлестнуть своим количеством и злостью стены, перелиться за них. С губ магов срывались шипящие заклинания, отчего огонь скользил то ввысь, обгладывая, то ответно вниз, на нападавших. В ров срывались ратники: обожженные, облитые горячей смолой. Небо закрыли тучи из огромных стрел, которые разили, подобно копью всадника. Магические щиты трещали. По ним ползли ярко-радужные трещины, а затем все осыпалось вместе с воплями тех несчастных, кого тут же настигала смерть, скользнувшая под купол.

В полдень наступление иссякло. Все так же продолжали стучать молотки, работать пилы, а гигантские остовы росли и росли.

К вечеру трупы пытались утащить из-под обстрела, чтобы отдать на съедение плотоядным воинам. После заката горы, а также город были смертельно-красны. Красными стали и люди. Дождь обозлился. Рассекающая низину река, пришедшая с гор, взбухла багровым цветом, и потоки крови вперемешку с водой захлестнули холмы, где был разбит лагерь. Весь бивуак наполнился страшными стонами. У погашенных костров кричали люди и нелюди, хрипели раненые, силясь превозмочь боль.

Момо обмывал в бадье Юлиана Ралмантона, убирая с его волос, которые упали на лицо, кровь, затекшую даже под шлем. Затем явился лекарь и перебинтовал правую руку: она держала щит с платановым гербом и приняла на себя падающий камень, готовый смахнуть всех с лестницы. Не будь вампир старейшиной, он бы погиб… Но его рука выдержала удар, смогла перенаправить камень так, что он скользнул в сторону, пускай Юлиан и вывихнул запястье. Момо в молчаливом ужасе слышал те волны стонов, что прокатывались по бивуаку за ало-золотым шатром. Глаза его распахивались, однако он не говорил ни слова. Ему вспоминалась жизнь в банде, где он так же страдал в уголке после череды избиений – только здесь было куда страшнее.

А вместе с тем даже ночью стук молотков не прекращался. Не прекратился он и с рассветом, когда поредевшее войско вновь пошло в наступление, чтобы снова отойти.

– Разве не говорил я, что Нор’Алтел не дастся? – усмехался старый солдат-вампир.

С наступлением темноты он выдирал из своего обгоревшего тела приплавленную кольчугу, на которую скопил за время осады Сапфирового города. Кольчуга его и выручила. Наблюдая сквозь ливень точки факелов на стенах, он знал, что там тоже захлебываются кровью. Насмехаясь над происходящим, жадно вдыхая дух резни, он все-таки вырвал из мяса слитые кольца. Ах, до чего больно жжется магия! Не так больно, как у людишек, но доспехи на всех плавятся одинаково. Какое же мучение…

– Что, Мадий? Как тебе шелка и аристократки, чья кровь бархатистее их одеяний, а? А полные дивных скакунов конюшни?

Он приступил к перевязке, чувствуя, как горит огнем. Харкал кровью, плевался ею. Он безразлично вслушивался в стучащие где-то позади молотки, от усталости даже не глядя на эти очертания возвышающихся боевых машин, вокруг которых бегали промокшие мирологи. Пока работы по постройке продолжались, он лежал среди других стонущих у своего костра и видел страдающие лица.

Кому-то повезло, кому-то – не очень.

Люди оказались наголову разбиты, в то время как вампирам удалось ненадолго захватить башню Гайзы, водрузив на нее свое знамя. Но вскоре туда приползли змеи, прибежали защитники, прорвавшись, – и те, кто успел уйти по лестнице вниз, остались живы, как матерый вампир, почуявший смрад смерти раньше прочих и сбежавший. Других зажали в галерее, и они попали в ловушку. Вампиры сильны и ловки. Но что может один демон против десятка врагов, ощерившихся копьями и сражающихся за свой дом?

– А эти все продолжают сколачивать… Что их громада сделает против защитников города? А, Мадий?

Матерый выливал купленную за дурные деньги выпивку, чтобы промыть раны. Никто с ним возиться не собирался. Лекари исцеляют богатых – это золотое правило. Он поморщился от боли, прилег на бок у подрагивающего костра, готового вот-вот потухнуть под пологом, залитым дождем.

– Э-э-э, нескоро мы заступим за эти стены. Я у тебя одеяло возьму, Мадий… Оно же тебе уже не нужно, правда?

Печально усмехнувшись, старый вампир порылся в вещах Мадия, достал промокшее насквозь одеяло, переданное матушкой молодого вампира, и завернулся в него. Он дрожал на лежанке, под которую подстелил другие свои вещи, чтобы хоть как-то поднять ее над землей. Его измученное обгоревшее тело пробирал озноб. Осень выдалась очень холодной. Вампир обратил затуманенный взор к стенам, которые высвечивали редкие пляшущие и шипящие от воды костры. Скоро те, кто желает обогреться, устанут поддерживать огонь под таким проливнем – и весь бивуак погрузится в черноту.

Уже засыпая, укрытый льняником Мадия, тело которого осталось лежать во рве, старый вампир вдруг услышал отдаленные крики с юго-западной стороны, где были оборотни. Там, разогнав ночь, до самых небес взметнулось огромное пламя. Завыли ратники, несущие дозор в волчьих шкурах. Горела одна из «Птиц Фойреса», к которой подобрался совершивший вылазку вражеский отряд. На пытавшихся спалить неугодные постройки, грозящие чем-то необъяснимым, но пугающим, с остервенением накинулись.

Матерый прикрыл глаза, понимая, что ему прежде всего нужно отдохнуть. Он силился не обращать внимания на полыхающий горизонт, пока там бегали маготворцы, стремясь потушить пламя и пронзая дождь заклинаниями. Вскоре остов потух, – помогли и проливень, и магия, – но от одной «Птицы» теперь остался только черный скелет, глядящий изуродованными обрушившимися брусьями на город.

В осажденном Нор’Алтеле, пережившем неделю штурмов, началось бурное движение. Был поздний вечер, и войска уже отхлынули в лагерь, зализывая раны. За зубчатыми стенами, освещенными фонарями, вновь собирались чародеи, наги, гарнизон и просто любопытствующие. Собирались даже вопреки дождю, чтобы посмотреть на очертания великанских сооружений, стоящих на нескольких равноудаленных друг от друга холмах.

«Птицы Фойреса» представляли собой четыре огромных требушета. Спустя неделю, раньше положенного срока, к счастью для нападающих и к несчастью для осажденных, их все-таки достроили. Поодаль чернел сгоревший пятый. Орудия достигали невероятной высоты – двух сотен васо! Брус, служивший рычагом для метания, был длиннее двадцати пяти васо. Как и многие другие элементы конструкции, его укрепили заклинаниями. То было дерзкое соединение инженерной мысли и магии, доселе невиданное, позволяющее породить чудовище, которое не смогло бы даже стоять под собственным весом, не то что стрелять.

Вокруг требушетов копошились, как муравьи, обслуживающие их плотники, инженеры и прочая прислуга. В общем, этот многочисленный свет и признаки слаженного оживления как раз и привлекли внимание жителей Нор’Алтела.

Гусааб стоял тут же, на холме: старый, согбенный, но гордый. Подле него находились рабы, держа над ним полотнище. Однако дождь был так силен, что омывал старца со всех сторон, стелился по земле и мешал работе. Одежда приставала к телу того, острая борода растрепалась. По лицу стекала вода, но архимаг стоял не шелохнувшись и лицезрел, как прислуга готовила орудия для выстрелов. Невольники дрожали от холода. Они искренне не понимали, почему их хозяин не идет внутрь шатра. Гусааб же был счастлив от того, как все продвигалось. По его старым глазам казалось, будто он мысленно раздвинул материи будущего, заглянул в него и удостоверился: победа будет за ним.

Меся глинистую грязь, к нему подъехал на скакуне его помощник, пышнотелый Амай Ясноокий. Он спешился рядом, воззрился с восторгом на четыре огромных требушета, к которым начали подкатывать деревянные шары.

– Оборотни интересуются, когда «Птицы» начнут стрелять.

– Неужели вспомнили… – понимающе улыбнулся Гусааб.

– Они недовольны. Говорят, лес и так вырублен по всей округе. Вода собирается благодаря дождю, и пока ее хватает, но в лагере уже начались вспышки болезней.

– Значит, все-таки не верят… Скажи им, пусть подойдут и посмотрят на первые выстрелы. Мы готовы. Удостоверившись в могуществе Фойреса и его детей, они сами перестанут кидаться в исступлении на стены, позволив «Птицам» обрушить их. Штурм начнется через несколько дней, если враг не сдастся раньше. Передай им это…

Ветер выл. Ливень усилился, и теперь одежда Гусааба прилипла к его телу, отчего он казался совсем худым. Его красная куфия от тяжести мокрой ткани перекосилась, вода текла по темным бровям, попадала в глаза, обползала бородавку на щеке, капала с носа. Гусааб смахивал воду, продолжая глядеть на возню подле четырех осадных орудий. У каждого великого человека в душе есть мечта, непонятная всем прочим. Так и у архимага была мечта возвысить человечество не посредством магии и жертв, а посредством ума. И сейчас он готовился исполнить ее.