Д. Штольц – Часть их боли (страница 45)

К обеду из Мастерового района вернулся один из посланных по делу рабов.

– Принцесса, поди, померла, – сообщил он в гостиной.

– Так чего, мы без короля? Беда-то! – заголосил Рамьяс.

– Мальчишку родила… Без головы не останемся!

А под вечер домой прибыл Юлиан Ралмантон, да не один, а с уставшим и горюющим Дзабанайей Мо’Радши. Они засели в зале внизу, и рабы принялись выносить из кухни блюда: шкворчащее мясо, сочные апельсины, неизвестно откуда взявшуюся в конце зимы россыпь сухофруктов, напоминавших драгоценности, и божественно пахнущее вино.

Мастриец взялся за чертенка.

– Беда, беда, Юлиан… – качал он головой. В его глазах стояли слезы. – Она лежала среди одеял, выглядела уставшей, бледной, но была жива. И пока эти элегиарские лекари возились с благословенным дитятей, которое с таким трудом вышло из ее чрева, она просто закрыла глаза и умерла.

– Как такое возможно?

– Эти невежды укрыли ее одеялом, представляешь! А когда поняли, что что-то не так, то сняли его, а там вся кровать в крови… О, бедная варьяс! – причитал мастриец. – А если ребенок не выживет? Что будет?!

– Слишком слаб?

– Скорее мал, размером с головку верблюжьего сыра! – горестно продолжил Дзаба, запивая мясо вином. – Дитя ест, хотя и слабо… Но наши мастрийские лекари от него ни на шаг! Даже Его Величество Морнелий не отходит от младенца. Он очень гневался и приказал бросить в тюрьмы всех повитух и целителей. О, как я его понимаю! Что это за элегиарские лекари такие, Юлиан, которые допустили смерть нашей варьяс? Невежды! Златожорки без толики ума! Будем надеяться, что все пройдет как должно. В таком случае я босым совершу паломничество отсюда в земли Праотца нашего Фойреса! – И дипломат ожесточенно качнул головой. – Нет-нет. Дело должно завершиться успехом. Ведь не зря Анка пролетела над городом. Пусть местные боги и оказались бессильны, но наш-то Фойрес могущественен!

– И то правда, – уклончиво ответил Ралмантон, наблюдая за другом из-под шаперона. Он заметил, как, укрепляясь во власти, мастрийцы все чаще стали выказывать презрение к местным обычаям и богам.

– А знаешь, отчего это, Юлиан?

– Отчего же?

– Нравы. Все дело в нравах! Доколе женщины здесь будут ходить с непокрытой головой, разглядывая каждого проходящего мимо мужчину, как горные гарпии, желающие отведать его без одежды, – так все и будет происходить. Боги карают эти земли за их прегрешения и грязные помыслы! Но ничего, скоро все изменится. Мы позаботимся о том, чтобы женщины, да и не только они, здесь одевались и вели себя должно заветам…

Юлиану оставалось лишь кивнуть. В последнее время этот пылкий мастриец все чаще позволял себе изливать душу, и день ото дня речи его становились все гневливее, а тон – несдержаннее. Их дружба теперь основывалась не только на взаимопомощи, но и на том, что оба были здесь иноземцами. Именно поэтому дипломату казалось, что его мнение поддерживают, что перед ним сидит его верный сторонник, который некогда спас ему жизнь.

– Знаешь, Дзаба. Касаемо этих событий, что произошли… Я, пожалуй, пока покину Элегиар.

– Но куда ты?

– Я планирую съездить в Байву. Хочу поклониться священному озеру Прафиала и отдохнуть в тени его оливковых рощ.

– Ты? Поклониться?! Друг мой, не ты ли так рьяно рассуждал об отсутствии богов, чтобы теперь так резко переменить решение?

– Считай, я просто хочу тишины.

– Да, надо насладиться тем, чего скоро не станет, – неожиданно согласился мастриец. – Грядет осада Змеиного города. Мне придется остаться здесь, служа владыке и исправляя ошибки этих элегиарских олухов, но я молюсь, чтобы до моих ушей долетели вопли женщин Нор’Алтела, которых буду насиловать на глазах их умирающих мужей, отцов и сыновей. О, весь мир должен услышать это и увидеть вспученные реки, что выйдут из берегов из-за крови и трупов… – И Дзаба еще много чего наговорил своему сердечному другу, пока тот спокойно соглашался, думая, впрочем, совсем об ином.

Через пару дней начались сборы. Чтобы хозяин успел покинуть Элегиар до закрытия ворот, рабы спешно упаковывали скарб. Да, обычай Праотцов утверждает, что всякое удачливое путешествие начинается ранним утром, когда улицы полупусты, солнце прячется за стенами, а мир сер и сонлив. Однако только подступала ночь, а Юлиан, наплевав на обычаи, уже ходил по залам в богатой мантии, под которой шелестели южные шаровары, укрепленные для верховой езды. Увидев идущего мимо рассеянного Момо, он остановил на нем свой задумчивый взор и сказал:

– Поедешь со мной. Собирайся.

Понимая, что его пытаются укрыть от советника, юноша, прихрамывая, направился в комнату Хмурого, сгреб в котомку вторые штаны, рубаху и, закинув на плечи сандалии, сошел вниз. Во дворе конюхи готовили хозяйского иноходца. Момо со вздохом залез в отъезжающую арбу и укрылся под ее навесом, продолжая раздумывать, как круто поменялась его жизнь. Он находился здесь уже несколько дней. Ему запрещали покидать особняк, а порой даже комнату, когда старый Ралмантон возвращался из элегиарского дворца, громко стуча тростью. Дел у Момо появилось много. Он был приписан к Юлиану, хозяйскому сыну, но в его отсутствие юношу направляли на любую самую черную работу, кроме садовой. То он драил полы, то чистил баню, то обмывал в подвалах смертников. Последнее повергало его пробуждающееся сознание в ужас.

«Куда я попал? К кровососам, которых полон дом. Надо было уйти в город… дрянь… – думал трагично Момо. – Похоже, они хуже сойковской банды. Хотя я же обещал… А он предлагал, отпускал. Но это как-то неправильно… Или правильно?»

Его одолевали сомнения.

Пугаясь нынешнего вампирского окружения, он вновь захотел к Лее. Он вспоминал эти лучистые глаза, доброту, детскую доверчивость, когда врал ей, а она кивала и улыбалась. Поначалу ему это даже нравилось, а позже он уже не мог сказать правду. Может, ему следует сейчас спрыгнуть и раствориться в толпе, затем найти Лею и сбежать уже с ней?

Однако Момо так и остался сидеть в трясущейся повозке, чувствуя, как его что-то сковывает по рукам и ногам – это было обещание.

Минуя элегиарские ворота, арбы двинулись дальше. Солнце на Юге заходит быстро, будто не закатывается, а падает за горизонт, отчего все темнеет в один миг. Поэтому светло-серые сумерки тут же сменились поздним вечером. Повозки вдруг свернули с широкого тракта. Теперь их колеса загремели по плохой, неровной дороге. Момо стал удивленно озираться, понимая, что едет по родным ему просторам, прямиком к реке Химей, на берегу которой вырос. В один момент его подкинуло на кочке, и он вскрикнул от удара в спину: там еще оставались старые, но болезненные синяки.

Впереди, в авангарде, раздались голоса об остановке. Затем Юлиан Ралмантон заговорил о каких-то красных яблоках.

«Куда он? Зачем ему эта захудалая деревушка? Неужели будет кровь из местных сосать?» – подумал Момо, пока вокруг сновало туда-сюда множество рабов.

Юлиан куда-то исчез. Поддавшись ожившему в нем тревожному любопытству, юноша выскользнул из повозки, делая вид, что хочет просто пройтись. Там он шмыгнул в колючие кусты, ибо знал эти места как свои пять пальцев (на руке), и обеспокоенно обернулся. Похоже, никто его преследовать не собирался. Все были заняты прежде всего тем, что разворачивали коней, арбы и ждали хозяина.

Момо помялся. Куда же ему дальше? Он решил пойти вдоль каменистого бережка, в сторону деревни.

Река Химей была спокойна. Вокруг тоже ни звука, кроме отдаленных голосов рабов. Так он и шел, думая, куда делся их молодой господин. Неужели направился утолять жажду? И вдруг Момо услышал ржание. В кромешной темноте он прокрался под сенью голых деревьев, тихо, чтобы не шуметь, и увидел привязанную кобылу Юлиана. Она тоже поглядела на него своими бархатными глазами, а затем принялась вытягивать губами из земли остатки прошлогодней зелени. В удивлении юноша обошел кобылу полукругом, гадая, где же всадник. Затем до его слуха донеслись обрывки тихой речи, совершенно в противоположной от поселения стороне. Пригнувшись, он заковылял дальше, пока река не изогнулась, как южный нож.

Там ему открылась презабавная, дивная картина.

Юлиан, в своей дорогой парчовой мантии, с объемным шапероном, в шароварах, с мерцающими перстнями на пальцах, весь высокий, статный, сидел на камне и протягивал неизвестной особе яблочко. Особа эта была, наоборот, одета как-то просто: скромные сандалии, волосы распущены, на запястьях бряцала парочка браслетов. Ее потяжелевшая от воды рубаха выглядела мешковатой, а в свете луны казалась и вовсе черной. Присматриваясь, Момо понимал, что особа какая-то странная. Двигалась также странно. То как-то слишком резко выкидывала вперед руки, то подбирала высоко коленки, будто желая пнуть, то, наоборот, отскакивала в диком прыжке.

Схватив спелое яблочко, особа вгрызлась в него, похрустела им.

– Отчего ты такая в последнее время, душа моя?

Девушка качнула головой, потянулась к следующему. Достав яблоко из плетеной корзины, Юлиан заботливо вложил его в ручку, успев погладить ее своими пальцами.

– Тяжело нам стало встречаться, Вериателюшка, – продолжал он. – Не могу я уже ходить один, везде за мной охрана и сопровождение из слуг, рабов. Но что поделать, если я сам выбрал такую долю? Больше-то идти мне некуда, душа моя. Бездомный я. Вот и отправлюсь в путешествие ненадолго. Съезжу в Байву. Уж если ворону Кролдусу не удалось достать для меня информацию, то, чувствую, нужно туда самому наведаться. Потому что я это так не оставлю – что за Праотцы такие? Ты молчишь, Раум молчит. Все вы страшитесь. А я не хочу ждать, пока ко мне явится невиданное создание. Пусть я там ничего и не узнаю, но вдруг мне улыбнется удача? А где, кстати, Мафейка?