Д. Штольц – Часть их боли (страница 44)

Когда Момо коснулся бронзовой ручки двери, сомнения все-таки одолели его. Он медленно повернулся к аристократу, который глядел на него исподлобья.

– Почтенный… – шепнул он пересохшим ртом. – Но мне нельзя туда… на улицы. Они говорили, что сделают вред Лее. А если я вернусь…

– Разве ты не хочешь снова увидеть ее? – вкрадчиво спросил Ралмантон.

– Хочу… Хочу! – вырвалось у Момо. – Но… Она… Ну, они… Если они подумают, что я мертв, то не тронут ее… забудут о ней. А она, Лея… – И тут он вздрогнул, но признался: – А может, ей будет лучше, если я пропаду! Отец хочет выдать ее замуж. А я… Мы думали сбежать… но я ей столько глупостей про Север наговорил, почтенный. Обманываю ее, а она верит мне, глупенькая… – И Момо снова всхлипнул, не выдержав. – А когда она поймет, что я ее обманываю? Что я не тайный принц из Бурлянии. Нельзя мне туда! Ведь если они увидят меня, те, кто стоит над Сойкой… они снова будут бить, снова руки порежут, чтобы я это сделал, снова выведают о Лее.

– Но ты, наверное, поумнел с тех пор, как тебя поймали оборотни и сдали городской охране, не правда ли? И такого больше не допустишь? – глаза Юлиана насмешливо сверкнули.

– Но… почтенный, я помню… Тогда вы спасли меня. И не убили. И сегодня… – Юноша замолк, а затем выдавил из себя силой: – Я ведь жизнью вам обязан, дважды!

– Удивительно, что ты это вспомнил.

– Дайте мне возможность отплатить вам за жизнь служением, любой работой! Я шить умею! – И Момо снова разрыдался. – Умоляю! Дайте мне возможность воздать вам за все добро! Не хочу я на улицы, почтенный. Прошу вас!

Чувствуя, как слезы заливают рубаху, он кинулся к ногам хозяина особняка, рухнул перед ним на ковер, обхватил вытянутыми руками носки атласных туфель. На его лице читались и страх, и боль, и сомнения. Но сомнения с каждым мигом рассеивались, уступая место какой-то твердой уверенности в том, что он в кои-то веки поступает правильно.

Юлиан в задумчивости глядел на него сверху вниз, понимая, что за годы лишений Момо все-таки повзрослел и поумнел.

«Пока горя не хлебнул, счастья не увидел», – подумал он.

И дал знак наемнику Латхусу, отчего тот послушно уронил руку с пояса. Ему было приказано не отпускать мимика живым даже за порог, если тот решит выбрать свое прежнее ремесло. Однако, похоже, Момо выбрал жизнь.

Уже за полночь, когда принесли привычный красный конверт, Юлиан покинул особняк. К тому моменту юношей-вором занялся невольник Хмурый, неразговорчивый, но всей душой преданный молодому Ралмантону, поэтому Юлиан не сомневался: Хмурый сделает все как положено. И даже если сущность гостя ненароком раскроется, и тут домовой раб поможет утаить секрет от общественности.

– На глаза хозяину не показывайся, – угрюмо учил он.

– Как же я тогда буду ему служить? – спрашивал Момо, сидя на подстилке и отупело разглядывая свои ноги с отрезанными пальцами. Он чувствовал себя невероятно усталым.

– Я говорю про старого хозяина, достопочтенного советника. Почтенный Юлиан предупредил, чтобы не смел показываться ему на глаза. Понял? Жить будешь здесь, у меня. Два раза в день в подвалах проходит кормежка негожих рабов. Кормят вроде славно. Будешь есть то, что готовят им. Я буду приносить. В Апельсиновый Сад позади дома не суйся. В передние гостиные – пока тоже. Третий этаж для тебя также закрыт. Твоими порезами и синяками завтра займется наш раб-лекарь – он немой, ничего лишнего не разболтает…

Хмурый все говорил, говорил, слишком много, чтобы все указания запомнились с первого раза. Момо же пребывал в каком-то странном ощущении неестественности происходящего, ибо его желудок впервые за неделю вкусил нормальную пищу, пусть и холодную. И не успел домовой раб договорить, а сморенный бедами Момо уже уснул, свернувшись калачиком на шерстяной подстилке, которая казалась ему необычайно мягкой, словно перо, по сравнению с тюремной соломой.

Тем временем Юлиан брел пешком от своего дома в сопровождении одного наемника, дабы не привлекать лишнего внимания. Когда он уже собирался свернуть на тихую улочку, где, впрочем, весьма громко стонал ветер, ему навстречу выбежал некто, укутанный в плотный плащ.

– Это вы… кхм… Вестник? – спросили его в лоб.

Лицо Юлиана было надежно скрыто под капюшоном. Он не стал сразу раскрывать себя, а прежде всего принюхался и вгляделся в незнакомца. Незнакомцем оказался тоненький юноша, из-под края плаща которого выглядывал пестрый костюм королевского раба. Воющий ветер доносил от него застарелые и въевшиеся запахи мирта и ванили – это указывало, что раб обитает в местах, где женщины пользуются дорогими духами.

– Да. Что-то случилось? – наконец спросил Юлиан.

– Случилось. Вас, увы, не готовы принять! Сейчас во дворце страшный переполох. Все слуги, рабы, лекари заняты! А Ее Величе… – Тут раб умолк, испуганно блеснув глазами, ибо понял, что ляпнул лишнее. – Почтенная Маронавра занята. Так что прошу вас, возвращайтесь!

– Вы так и не сказали, что произошло.

– Принцесса, принцесса Бадба рожает!

У Юлиана вытянулось лицо. Вот оно как. Величайший день в истории Элейгии, если роды разрешатся мальчиком. Он поднял глаза и поверх скрюченных черных деревьев разглядел, что башня Коронного дома на удивление светла. На многих этажах были зажжены лампы. Разглядывая из зимней тьмы нависающую вдали светящуюся громаду, в которой сейчас кипела жизнь, Юлиан перевел взор на лицо юноши, который тоже невероятно волновался.

– Рожает, значит? Тогда действительно мне стоит вернуться. Спасибо, что предупредили. Будем молиться Праотцам, чтобы дело разрешилось благополучно. – И, попрощавшись, он развернулся и направился к дому.

Во дворце продолжалась неразбериха. Юлиану, пожалуй, повезло стать первым вне его стен, кто узнал о родах принцессы. К утру дворец походил на разворошенный муравейник, а неразбериха перекинулась на город. Подле огромных древесных ворот собрались галдящие толпы горожан из Мастерового района, которые желали узнать, кто родился. Люди, а также нелюди воздевали руки, искренне веруя, что стали свидетелями величайшего в мире события. Настанет золотая эпоха, говорили они.

На лестнице дворца не прекращался топот: несли простыни, тазы с водой. Туда-сюда бегали вспотевшие целители, потому что роды оказались мучительными. Тело Бадбы, вынужденной стать сосудом, с трудом справлялось, и оттого она лежала в луже крови, бледная и не способная ни кричать, ни даже стонать. Ее поили. Ее обхаживали. Тяжело происходила борьба за наследника, который все не хотел рождаться на свет и лежал в утробе не так, как надобно.

Один лишь Юлиан, пожалуй, был спокоен. Ему чудилось, что все происходящее его никоим образом не касается. Он уже привык, что у него нет родного дома, что везде он нежданный гость. А потому его перестали трогать и радости, и горе тех, кто окружал его. Ему все это казалось временным. Именно поэтому он вполне спокойно дремал под атласным балдахином, в то время как даже болеющий старик Илла Ралмантон сорвался из теплой постели еще до рассвета и стремительно выдвинулся во дворец. А ведь знай Юлиан, что вскоре судьба свяжет его с дворцом так крепко, что сложно поверить, то не спал бы он столь безмятежно!

Когда дворец огласил вопль мальчика, а по городу прокатилась волна бурного восторга, ибо слух дошел и туда, – Юлиан равнодушно дремал, обнимая подушку. Ну а Бадба, отдав долг своему королевству, закрыла после крика новорожденного глаза и больше их не открыла. Она и правда перенесла немыслимые мучения. Стоило ей родить, как все внимание окружающих переключилось на ребенка, отчего все ходили мимо ее постели, где она лежала укрытая громоздкими одеялами. Сквозь едва прикрытые опухшие веки принцесса разглядывала висящий на стене ковер с узорами из сказки про Упавшую Звезду. Величественная Анка, искра Фойреса, которая горит в душе каждого. Искра… Осталась ли она в ней? Всем чудилось, что мать отдыхает, ее трогать нельзя. Да и нужно ли, если она выполнила свой долг? А когда белые одеяла сдернули, оказалось, что под юной принцессой все залито кровью. Когда испуганные целители, понимающие, что оплошали, подвели к ней королеву и слепого короля, Бадба уже лежала удивительно белая, в красной луже, а неподалеку кричал Владыка владык.

Глава 10. Клубок из гадюк и удава

Конец зимы, 2156 год

С утра в особняке было на удивление тихо. Оба Ралмантона уже отбыли во дворец, а потому рабы расхаживали спокойно, не чувствуя отягощающего повсеместного присутствия, которое бывает, когда хозяин находится дома – и неважно, в какой его части. Все с интересом присматривались к бывшему узнику со следами побоев. Говорили, что он не раб, но удивительнее всего было то, что он человек.

К Момо заглянул домовой лекарь-вампир. Он не обучался магии, из-за давней провинности не имел языка, зато умел делать прекрасные мази. Увидев изможденного юношу, он по-старчески качнул головой, ткнул пальцем в табурет, требуя сесть, – и долго провозился с ранами. Затем Момо одели, причесали, хотя на деле он сам себя одевал и сам вычесывал свои проволочные волосы. Его шевелюра до плеч превратилась в спутанный шар. Затем ему позволили немного отдохнуть, а позже, ничего не понимающего, растерянного, приставили к непыльной работе, отправив в угловую комнату, где он со своей сине-фиолетовой физиономией должен был остаться незамеченным.