Д. Штольц – Часть их боли (страница 42)

«О, Вицеллий, – подумал вдруг он, с теплотой вспомнив старика-учителя. – Раньше я не понимал, почему вы признавались, что полюбили спокойный Ноэль. Я не понимал вас, желая путешествий и деятельности. И что теперь? Я получил все то, чего жаждал всем сердцем, чему завидовал. У меня есть дворцовая власть, пусть и не высшая, но власть. Я богат. У меня, даже вопреки моим желаниям, появилась красавица невеста, которая услаждает мой взор своей красотой и покорностью. У меня есть прихлебатели, которые жаждут от меня лишь слова. Но как я всего этого достиг? Обманами, союзом с этой червивой тварью Раум, которая мне противна, союзом с удавом Иллой Ралмантоном, который по возможности придушит меня, союзом с гаденышем Дайриком Обараем, с которым мы, выказывая внешнюю дружбу, является врагами. Весь мой успех – это обман и подлог. И теперь мне начинает казаться, будто вы тоже в свое время пресытились этим змеюшником…»

Он ехал и размышлял, наблюдая вскользь нищие пейзажи Баришх-колодцев, через которые несли его паланкин, чтобы миновать столпотворение у центрального рынка. Впереди показался храм Химейеса. Он чернел мокрым гранитом, пока у его стен вершились жизнь и правосудие. Посреди площади была виселица, выстроенная в виде дерева. На ее постаменте стоял, кутаясь в плащ, городской чиновник, а у подножия лежали уже снятые трупы. Их закидывали на подъехавшие пустые телеги, чтобы затем отвезти на мясной рынок.

К задумчивому Юлиану подошел его услужливый раб Рамьяс – он ненадолго отбегал поглядеть и разузнать, кого вешают.

– Хозяин, не желаете посмотреть на казнь?

– Что я увижу там интересного?

– Казнят местный сброд, преступников.

– Ну и что?

Рамьяс повел ушами. Он уже наслушался сплетен и готовился их пересказать.

– Их много, из южных городских окраин, из западных. Отпетые негодяи! Развейте свои думы. Может, это зрелище развеселит вас? – И он влюбленно посмотрел на молодого Ралмантона, втайне мечтая, чтобы старый и злой поскорее умер, а ему на смену пришел Юлиан.

– Хорошо… – согласился аристократ, не став упрекать раба за излишнюю предприимчивость.

– Эй, все в сторону! Пошли вон! – закричал тут же Рамьяс, едва ли не пиная горожан, чтобы угодить своему господину.

Паланкин занесли под навес магазинчика, где уже прятались от моросящего дождя горожане в пелеринах. Многие зевали, поскольку погода клонила ко сну. Поначалу интересное горожанам повешение обернулось будничной рутиной, которую все хотели поскорее закончить. Даже ветер – и тот, проносясь между проулочками, выл как-то уныло, будто устало. Небо было хмурым, серым и беспросветно затянутым тучами. Подперев кулаком подбородок, Юлиан смотрел на это зрелище, впрочем, пребывая мыслями где-то далеко.

– К повешению за убийство, изнасилования порядочных женщин, а также многочисленное воровство приговаривается… Кх-кх, – возвещал городской чиновник, покашливая от холода.

Из телеги вытащили юного вора. Он что-то промычал. Похоже, у него отняли язык. С него сдернули рубаху, оставив на шее лишь деревянную табличку, и нагого повели к помосту, где под порывом ветра качалась одна-единственная веревка.

«Нет… И все-таки в этой непорочной лилии явно что-то не то», – продолжал рассуждать веномансер, наблюдая происходящее мутным взором.

Когда юноша скончался, а его тело отнесли в одну телегу, из другой привели следующего: тощего мужчину с копной запутавшихся и торчащих кверху волос. Его оскопили за череду изнасилований – ноги ниже паха были измазаны кровью. Язык у него тоже вырвали. Как и предыдущего, его раздели, потащили к виселице. Юлиан ненадолго вернулся из своих тягостных дум. Этот мужчина был ему знаком. Разглядывая, он пытался понять, где видел его раньше.

«Сойка, друг детства Момо!» – вспомнил он вдруг.

Задрыгав ногами, Сойка закачался, захрипел и отдал душу Праотцам. Поддавшись порыву, Юлиан перевел взор туда, где сидели еще живые смертники. Все они были чумазыми, измученными, с колтунами, избитыми, ибо правосудие часто вступало в силу еще до приговора. Вглядываясь в их отупевшие лица, веномансер искал одно определенное – и не находил. Тогда он опять погрузился в раздумья.

«Нужно начать не с Дайрика, а с этой непорочной лилии, которая может поневоле скрывать много чужих секретов. Дайрик слишком хитер, чтобы к нему подобраться…»

– Почтенный. Почтенный… – вдруг послышался шепот.

На это не обратили внимания.

– Почтенный… – шепот стал сдавленным стоном.

Юлиан поднял глаза, вновь посмотрел в ту самую телегу. К нему обратил лицо один смертник, которого он поначалу не признал. Да и тяжело было узнать в этом лице, опухшем, с закрытым из-за фингала глазом, скошенным вправо носом, посиневшими от холода губами, – Момоньку. Но это точно был он, Момо, за два года повзрослевший и вытянувшийся. То, что его сущность не выдали его же подельники, было чудом. Часть из них на месте убили оборотни, поймавшие их во время ночного грабежа склада, а часть была доведена до такого состояния, что не могла ничего сказать.

– Это я, почтенный, я! – повторил юноша. Его голос окреп от слабой надежды на спасение.

Ему не ответили. На него даже не взглянули.

Внимание Юлиана было приковано только к табличке на шее, отчего Момо, не понимая, поначалу пытался тихонечко дозваться: он боялся стражников. Позже, сообразив, он также опустил взор на висящую на нем деревянную табличку, где красными буквами был выведен список преступлений: «Убийца. Насильник. Вор». И от этого вздрогнул. Его лицо перекосилось, он все осознал. Мимолетная надежда улетучилась. Обмякнув на дне телеги, он в бессильном отупении замер среди других таких же смертников.

А оттуда продолжали доставать подельников, подводя их к виселице, с которой путь вел прямо на мясной рынок. Людей подле скрюченного Момо становилось все меньше, пока Юлиан глядел на все со спокойным интересом, одним своим видом как бы напоминая осужденному все прошлые сентенции. Разве Юлиан его не предупреждал?

– Кхм… Приговаривается… – продолжал надрывать свое горло городской чиновник, думая, что интерес важного вампира связан с его деятельностью, – приговаривается к смерти вор, убийца и насильник!

На глазах зевающей толпы Момо вышвырнули из повозки. С него сорвали грязное серое полотнище, явив худое, как у скелета, тело, изуродованное побоями и порезами. У осужденного на ногах не имелось нескольких пальцев, отчего при быстрой ходьбе он начинал прихрамывать. На это Юлиан смотрел с безразличием, подперев указательным пальцем висок.

Тем временем с трудом ковыляющего Момо подтолкнули к виселице. Городской чиновник не выдержал и снова прокашлялся. Петля скользнула по каштановым космам, вившимся проволокой, легла на шею смертника, приобняв. Момо продолжал потерянно разглядывать свои изуродованные ноги, дрожа. На миг, не в силах сдержать чувств, он поднял пустые глаза сначала на Юлиана, потом к небу и прикусил губу. Петлю затянули. Когда из-под ног осужденного собирались выбить опору, чтобы освободить место для следующего, Юлиан мрачно усмехнулся и подал знак.

Его раб Рамьяс уже кинулся к помосту.

– Стойте! – крикнул раб. – Перед вами почтенный Ралмантон, магистр ядов, сын достопочтенного консула, советника Его Величества, Иллы Раум Ралмантона! Он желает услышать историю этого осужденного!

Повешение приостановили. Сбежав с помоста, городской чиновник приблизился к завешенному красной парчой окошку паланкина. Там он горячо раскланялся.

– Что вы желаете услышать, почтенный?

– За что конкретно его вешают? – поинтересовался Юлиан, показав пальцем на осужденного, шею которого обхватила петля.

– Так это… – чиновник обернулся. – Это один из местной шайки, которую поймали во время грабежа складов оборотня… то есть почтенного Фурада… Этому повезло, что сразу сдался. Его сильно не мучили. Негодяй помогал содержать притон здесь, у Баришх-колодцев. Девок туда загоняли местных. Убийства совершали. Грабили лавки, выносили склады, убивая охрану. Это местная грязь, разъедающая наш славный город, от которой мы избавляемся. Да, почтенный, просто грязь, ничем не примечательная и не заслуживающая вашего внимания!

Выслушав представителя закона, Юлиан сошел с носилок, оставив ларец с ядами среди разноцветных подушек. Он прошел в своей черной мантии к помосту, где дрожал от холода и страха перед смертью Момо.

– До чего ты докатился, видишь? – спросил он.

– Да, – хрипло шепнул осужденный.

– Воровал?

– Воровал…

– Девок пользовал против их воли?

Момо промолчал.

– Убивал?

Момо не нашел что ответить. Лишь уронил взор в дощатый пол помоста. Взгляд его был уже не по-детски наивным, а измученным. Налетел промозглый ветер, всколыхнул его жесткие волосы, швырнул на них капли. Тут же, зашумев, полил сильный дождь. Юлиан со злой усмешкой на губах спустился с помоста, оставив нагого Момо мокнуть с завязанными за спиной руками. Вернувшись к паланкину, он обратился к городскому чиновнику, который продолжал так же услужливо кланяться:

– Ты прав, почтенный. Обыкновенная городская грязь, которую надобно смывать с городских улиц. Насколько мне известно, тех, кто совершил серьезные преступления, по закону принято продавать в качестве негожего раба на съедение. Но из-за нежелания чиновничьего люда возиться с оформлением и принимать на себя риски из-за побегов осужденных обычно сначала умерщвляют. И только потом отправляют на съедение – в свежем виде. Верно?