Д. Штольц – Часть их боли (страница 28)

Наконец туннель расширился, оброс самыми дорогими южными коврами, устилающими и пол, и стены. Закончился он служащим дверью красно-золотым ковром с бахромой. Ковер отодвинули, и прислужники тут же опустили глаза, не смея поднять их на свое божество. Они буквально затолкали напряженного Юлиана в огромнейшую пещеру-храм под землей, выдолбленную из известняка, а сами испуганно исчезли, дабы разнести вести о нежданном чужаке.

Он видел Раум в воспоминаниях Латхуса, но, боги, как же отличаются эти мутные картины памяти от того, что предстало перед ним! Она шевелилась по всему залу своими сотнями отростков, ответвляющихся от длинного огромного тела, желтого от старости. Кое-какие отростки уже лежали безжизненными, повиснув, как бремя, лишь увеличивающее вес. Другие же отвратно колыхались при малейшем движении. Если она была божеством, то ее стоило описать как божество богопротивное, воплощающее в себе все самое отвратительное, что только способен вообразить себе человек.

Огромно-безобразная, она возлежала вдоль пористых стен, занимая пространство почти до потолка пещеры. Мрачные тени от двух светильников ползли по ней, а сама она сливалась со стенами желто-красной пещеры. Не шевелись она, могло бы показаться, что это часть храма. Так, возможно, и было. Не присутствуй Раум здесь, этот храм, оставленный юронзиями, когда те бежали после кровопролитной войны на Юг, так и остался бы заброшенным. Но сейчас она была его омерзительным сердцем, укрывшимся в глубинах лабиринта, дабы смертные не нарушали ее покой. Подле этого отвратительного божества, внушившего Юлиану одним своим видом и презрение, и ужас, находились люди, одетые в льняные робы. Их было под два десятка. Все разного возраста. И дети, и старики, и женщины, и мужчины, но все с одинаково вспученными животами. Кто-то из них крепко спал, прислонившись к вздымающемуся округлому телу, кто-то гладил шевелящиеся отростки, но делал это столь бесчувственно, что Юлиан понял: Раум ласкает себя человеческими руками, не имея собственных.

Среди этих пораженных сотрапезниками людей спиной к входу сидел на коленях верховный жрец. Тот самый Акиф. Около него покоился кинжал, инкрустированный яхонтами, а чуть поодаль – фонарь. Сам он держал в своих руках еще подрагивающий и отрезанный от божества отросток. Поначалу казалось, что он пытается его вкушать, однако чуть погодя стало ясно, что жрец жадно припадает к его сухой коже, лобзая. Жрец целовал его, как мать целует свое больное дитя, желая ему скорейшего выздоровления и печалясь от свалившихся невзгод. Из отростка, внешне иссушенного, как пергамент, вытекала то ли гнойная жидкость, то ли слизь, то ли белая кровь, – но пахло до того мерзко, что Юлиану сделалось дурно.

Весь зал был пропитан этими миазмами. Страшное божество, воплощавшее в себе власть слухов и подлости, уже давно несло на себе отпечаток болезненной старости, напоминая советника Ралмантона.

– Мне жаль… Жаль… Мохадан… Время снова берет свое, требуя расплату за жизнь… – со страстной горечью шептал жрец.

Он был так поглощен своим действом и молитвами, что не счел нужным заметить вошедшего. Но когда звякнули кандалы, ему пришлось поневоле обернуться. Юлиан увидел его морщинистое пожухлое лицо, напоминавшее натянутый на кость пергамент, и ему показалось, что на коленях перед божеством в поклоне сидит сам Илла Ралмантон. Чуть погодя всколыхнувшиеся расплывчатые воспоминания наемника подсказали, что перед ним старший брат советника – Акиф. Да и взор у обернувшегося вампира был не таким ясным, как у советника, а затуманенным слепой верой.

Поднявшись, верховный жрец спросил резким голосом:

– Кто ты? И как смел войти в Священный зал?!

– Гость… мой… – ответили за чужака сразу несколько человек в рубахах, и их перекликающиеся голоса эхом прокатились под сводами. – Жрец… возьми иссушенную длань… Возьми ее… Затем обрати в пепел и смешай с моей пищей… И оставь нас.

Негодование Акифа сменилось нерешительным подозрением. Не смея противиться воле своей покровительницы, он лишь обратил к незнакомцу лицо, изъеденное пятнами из-за долгих воздержаний от крови. Повесив на сгиб локтя фонарь, он поднялся и величественной походкой двинулся с отростком в двух руках к выходу, всем своим почтенным видом показывая, насколько ценна для него часть божества.

– Не знаю, кто ты таков, но сейчас ты в сердце храма самой мохадан. Так чти ее традиции! Пади ниц перед мохадан, величайшей из великих, перерождающейся, старейшей, всеведущей и милостивой, как и полагается! – проходя мимо, гулко приказал он.

Словно не замечая обращенных к нему слов, Юлиан продолжил стоять, хотя ноги его предательски дрожали, готовые подвести хозяина. Он чувствовал, как ежеминутно внутри него все нарастает страх. Как у него хватило сил решиться на такое? Безумец! Стоило верховному жрецу покинуть Священный зал, как с ковров поднялись и отделились зараженные. Они медленно встали толпой перед Раум, заслонив ее, и глаза их были пустыми, безжизненными.

– Ты здесь… – сказал один мальчик.

– Как и хотел… – продолжила вторая, молодая красивая женщина.

– Так говори же… – закончил третий, согбенный старик со вспученным животом, который шевелился.

Юлиан почувствовал, как по его спине заструился пот, но виду не показал – взглянул на Раум прямо, не отводя глаз. Что, если его предложение отвергнут? А если согласятся? Через что ему придется пройти? Вспомнив, ради чего он здесь, Юлиан испытал смесь вспыхнувшей злобы, отчаяния и желания взять судьбу в свои руки. И он сказал ясно, но негромко, чтобы его слова не разлетелись по всему лабиринту:

– Я благодарен тебе, о Раум, что ты соизволила выслушать меня! Знаю, ты велика и твоя длань простирается на весь Южный континент. Ты ведаешь обо всем. Покорные слуги, служащие тебе и душой и телом, способны переменить ход истории, раскачать ее маятник или же, наоборот, успокоить его. К твоим затаенным алтарям ходят на поклон и люди, и вампиры, и оборотни, и наги. Ты стоишь даже над королями! Тебе покорился бы весь мир…

Юлиан умолк, чтобы собраться с духом.

– Но ты обречена умирать раз за разом. Твое тело уже начинает иссыхать, болеть, отчего запахи старости расползаются по всем коридорам, проникают в каждую келью и напоминают всем, что твой век близится к завершению. Ты божественна, но смертна.

– Все мы в конечном счете смертны…

– Да, поэтому череда твоих предшественниц всегда использовала верховных жрецов-вампиров, дабы обрести в них плоть и впитать благословенную кровь Гаара. Однако даже благодаря вампирскому долголетию каждая Раум способна жить едва лишь один век. А когда она умирает, все низшие сотрапезники либо также гибнут, либо забывают о ней, из-за чего следующей приходится каждый раз начинать все заново, – Юлиан почувствовал сухость во рту.

Где-то в коридорах, за колыхнувшимся красно-золотым ковром, он вдруг расслышал тихие шаги. Будто кто-то подкрался ближе, подслушивая. Не помешают ли планам жрецы, когда осознают опасность его появления? Но с другой стороны, разве должны его волновать их грядущие проблемы?

– Короткий век – твое проклятие! – произнес он твердым голосом. – Благодаря памяти наемника, который долгие годы рос здесь и слышал, о чем шепчутся в этих темных кельях, я знаю, какими опасностями оборачивается каждое рождение новой Раум. Разве не случилось так, что в 2081-м, только родившись, ты тут же едва не погибла из-за козней младшего сына верховного жреца? Ты божественна, но вынуждена вверять свое смертное тело в распоряжение культу. А тот уже сам выбирает, кто должен стать следующим сосудом… Неужели не грозил тебе раскрытием Илла Ралмантон, когда дал священную клятву вечного служения, подставив своего старшего брата путем обвинений в неверности, но потом сам же и покинул тебя? Сколько хлопот тебе доставили златожорцы, верящие, что найдут здесь пещеры, полные золота, которое висело на боках мула Иллы? Даже одно подобное предательство способно обратить в труху весь твой труд, стереть всю твою многовековую память… Но я способен решить твои извечные проблемы – дать то, чего тебе всегда не хватало… – И он устремил на нее решительный взор. – Раум, я могу предложить тебе то, чего не предложит никто, даже самый преданный жрец. Невероятно долгую жизнь, истинную кровь Гаара!

К нему обратили свой лик все зараженные, находившиеся подле своего уродливого божества. Так они и стояли, как неживые: старики, молодые, дети, – текло время, но Раум все пребывала в молчании, пока не произнесла голосами всех сразу:

– Кровь бессмертных… Она живет сама по себе… Не терпит ничего чужеродного…

– Я – хозяин своего бессмертия! – уверенно возвестил Юлиан.

– Носитель… всего лишь носитель… – в голосах почудилась насмешка. – Это изгнанное дитя избрало иной путь обеспечить себе существование. Вы обладаете едва лишь большей волей, нежели мои малые детища. Лошадь не должна знать, куда и зачем она везет всадника, – она просто везет… Нет, оно не станет принимать мое дитя. Ты пришел зря… – закончила она.

– Не зря! Я уйду отсюда, Раум, когда твое тело станет бессмертным, а тебе, впитавшей истинное долголетие, не придется тревожиться!

– Не ты первый… Четырежды мои предшественницы пытались сделать это с захваченными детьми Гаара. Нет… Создание в тебе не станет принимать мое дитя…