Д. Штольц – Часть их боли (страница 27)

К Юлиану подошел один из паломников, тот самый – безусый и молодой. Все эти дни он был рядом, как прочие. Все дни он беседовал, обсуждал новости и слухи, пил разбавленное хлебное вино и веселился, молился, и ничего странного за ним никто бы не заметил. Разве что чересчур неистово он уверял прочих, что Змеиному королю грозит ужасная смерть за его прегрешения, а победа обязательно останется за Элейгией и Нор’Мастри. Сейчас он дернул Юлиана за край хламиды и притянул к себе, шепнув на ухо:

– Иди в Гипорею. Это на северном краю Желтого хребта.

– Что делать там?

– Следуй людским советам…

И, поправив свою раскидистую шляпу, украшенную бряцающими железными символами из мест поклонения, безусый вскочил на своего ослика и поспешил за другими. Юлиану оставалось лишь наблюдать, как группка набожных людей и вампиров, укутанных в хламиды, пропала за горизонтом, словно мираж. Он остался один посреди выжженной солнцем дороги, которая разрезала пустынные земли и тянулась из бесконечности в бесконечность с той лишь разницей, что где-то вдалеке на юго-западе виднелись утопленные в пылевой взвеси острия гор.

Спустя неделю он с трудом отыскал Гипорею, это крохотное поселение у подошв солнечно-желтых хребтов. Остановился он в лачуге крестьянина, и разместили его в жалком углу. Запустелое это было местечко, полное песка, смешанного с грязью; да и люди его окружали молчаливые и не очень приветливые. Когда хозяин дома поднес ему из колодца бадью для омовения ног и рук, ни одного услужливого слова Юлиан так и не услышал. Позже с ним никто не говорил, хотя сам он со стороны казался одержимым, с которым опасно заводить беседы.

Так и сидел Юлиан вечером в этой тесной лачуге, в углу на соломе, обвитый плащом, и глядел исподлобья на хозяина, а хозяин – на него.

– Куда путь держишь? – наконец заговорил крестьянин.

– Путь как раз и ищу.

– Тяжелое это дело – искать в такой глуши. Хм… Давненько мы здесь не видели ни одного паломника. Только порой торговцы заглядывают, чтобы вьючную животину напоить. Тебя что-то привело сюда? Чего молчишь? Ох, и неразговорчивый же ты вампир.

– Жизнь такая, – отозвался холодно Юлиан, понимая, что с ним играют. – Каждый из нас свои тайны имеет. Только собака всем вылаивает свою жизнь, а разумное существо должно секреты беречь. Я вижу, ваше поселение тоже ревниво оберегает свои тайны.

– Не без этого…

– Дай мне какой-нибудь мудрый совет, человек. Куда мне идти дальше? Где пролегает тропа, которая приведет меня в нужное место?

Криво улыбнувшись, как не подобает безропотному созданию, которое влачит жалкое существование, крестьянин пригладил просторную рубаху, под которой выпирало брюхо. Затем ответил:

– Хочешь совет? В полночь подходи к колодцам – туда прибудут напоить животину проезжающие мимо мастрийские торговцы. Говорят, путь их лежит неблизко. Полезай к ним в арбу, укладывайся промеж мешков, но так, чтобы не заприметили. И может, куда-нибудь да прибудешь… Если только не побоишься встречи…

Юлиан кивнул.

Уже посреди ночи, когда месяц скользнул в небо, чтобы выхватить в своем бледном свете очертания подъезжающих грохочущих повозок, Юлиан вышел из лачуги. Снаружи он увидел, как пыхтящие рабы принялись заботиться о лошадях и быках, высвобождая их ненадолго из упряжи.

Все происходящее напоминало обычный привал посреди выжженных жарой пустынь, но Юлиан понимал: обоз не совсем обычный. И путь его необычен… Выждав удачный момент, он скользнул под плотный тяжелый льняник, укрывавший одну арбу – благо она была огромной, – и лег между мешков. Чуть погодя на облучок вскочил возничий. Арбы, груженные зерном, вяленой верблюжатиной, солониной, бобами, сушеным инжиром и финиками, двинулись дальше, пока не растворились во тьме. Они направились по неширокой старой тропе куда-то вглубь горных цепей.

В течение нескольких дней Юлиану пришлось наблюдать картину запустелой горной местности, где господствовал лишь воющий ветер. Всю дорогу, ровно пять дней, он лежал в едва колышущейся повозке между мешков с пшеницей. Солнце просачивалось сквозь полотнище, мягко падало на северянина, подсвечивая его лицо, так что он ехал, не жалуясь на неудобства. Разве что от лежания затекли руки и ноги. Однако вскоре начался крутой подъем – повозку начало нещадно подкидывать. А порой на нее бросался такой рассвирепевший по сравнению с низинным ветер, что Юлиану казалось, будто они едут вдоль отвесного обрыва. Миг – и арба вместе с ним полетит вниз.

Мычали впряженные быки, и до слуха затаившегося путника доносился тяжелый ход их копыт и такое же тяжелое дыхание, которое прерывалось свистом кнута.

Один раз за весь путь полог повозки откинули. То была холодная ночь, и на Юлиана взглянул одетый в длинную рубаху мастриец, подсвеченный сзади костром. Они расположились в каком-то гроте, где нашли приют от проливня, хлеставшего снаружи сплошной стеной. Здесь же хватило места и для обоза. Больше сорока человек сидели или лежали вдоль стен, тесно прижимаясь друг к другу во сне, как овцы в загоне, чтобы согреться. Обычные люди никогда не проявляют такой сплоченности, но Юлиан понимал, что весь этот караван – сплошь сотрапезники, которые поставляют продовольствие в затаенный храм в горах.

Один из краснолицых подал знак идти за ним. Вампир перепрыгнул через борт и двинулся следом. Его привели к другой арбе, откуда несколько человек в молчании достали тяжелые кандалы.

Юлиан нахмурился, но делать было нечего. Он протянул руки:

– Еще несколько дней… – сказал глухим голосом один.

– И прибудем на место… – продолжил другой.

Кандалы обхватили руки и ноги. Юлиана приподняли и помогли добраться до повозки, где он и пролежал все время, слушая шум дождя. Больше слушать было нечего: все сорок человек молчали. За всю ночь они не произнесли ни слова, да и поутру собирались в такой же тишине, которая начинала угнетать. На арбы с провиантом накинули полотнище. Началась последняя часть пути по горам. Юлиана увозили все дальше, куда обычному смертному ступать не позволялось… А он гадал, сможет ли вернуться из этих далей?

С протяжным мычанием быки остановились, и все повозки стали стягиваться в одно место, отчего образовалась недолгая суета. На арбу, в которой прятался Юлиан, лег свет от фонарей, а колеса, перестав греметь от плохой дороги, зашумели уже по ровному каменному полу. Отовсюду послышался многоголосый гул, от которого беглец за неделю путешествия успел отвыкнуть. Полотнище сдернули. На него уставились десятки пар глаз. Собирающийся взвалить на себя груз прислужник вскрикнул, обнаружив между мешков лежащего и закованного в цепи чужака.

– Это гость, – объяснил караванщик.

– Здесь? – переспросил жрец в двухцветной робе и бронзовых браслетах.

– Нас не предупреждали, мохадан, – настороженно заметил второй жрец. – Что же нам делать с этим неожиданным… посетителем? Куда его? – И он посмотрел на кандалы.

– В Священный зал! – приказал караванщик.

Всем оставалось только покорно склонить голову, ибо речами краснолицего мужчины управляло божество, воцарившееся в этой обители молитв. Но когда присутствующие помогли достать прибывшего из арбы, один из жрецов все-таки обронил шепотом стоящим рядом прислужникам, которые открыто таращились на чужака:

– Где жрец Акиф? Скажите ему, срочно скажите… о прибытии гостя, позванного самой мохадан…

– Он как раз в Священном зале, – отвечали прислужники. – Остался после вечерней молитвы.

Юлиан встал на ноги и осмотрел освещенную светильниками пещеру, грубые стены которой были изрезаны уже подстертыми божественными символами. Само время сгладило работу каменотесов, поэтому тяжело было распознать, относились ли эти символы к Раум или к еще юронзийской эпохе, когда в этих горах жили краснолицые дикари.

В конце зала виднелся коридорный проход, ведущий глубоко под землю – в сердце горы.

Из горы тянулся теплый воздух, принесший с собой запахи людей, еды и вместе с тем запах иссыхающей старости, который всегда стоит там, где живут старики.

Юлиана то ли повели, то ли потащили по анфиладе песчано-желтых залов, составляющих целый подземный город. Чувствуя на себе тяжесть взглядов, он рассматривал то немногое, что было вокруг, смутно узнавая обрывки из памяти убитого им Латхуса. Он миновал череду храмовых помещений, украшенных вырезанными из дерева, а также глины статуэтками Раум. Статуэтки были в виде грузной фигуры. Не имелось у них ни налившихся женских грудей, ни мужских гениталий. Эти странные обезличенные символы, полные противоестественности, а оттого грязной противоестественности, пугали многих южан. Само божество Раум считалось таким же гадким, хоть и почитаемым за темные знания. Однако в этом подземном храме было светло от фонарей, сухо и пахло летучими благовониями. Здесь не было ни грязи, ни крови, ибо о великой Раум заботились – ей или ему поклонялись. Правильнее было бы называть этого демона «оно», но человеческий мир устроен так, что все в нем делится на две половины: женскую и мужскую. А оттого, несмотря на обезличенность, где-то это божество связывали с женским именем, а где-то – с мужским. Сам же Илла Ралмантон всегда говорил о Раум как о женщине.

Юлиан спускался все глубже.

Пещеры становились ниже, уже, и высокому северянину приходилось нагибаться, чтобы не удариться головой. Мимо него в этом бесконечном лабиринте коридоров протиснулись смуглолицые дети в туниках. Глаза их были пусты. Юлиан поневоле задумался о том, как их тела еще с малого возраста становятся домом и пищей для червя. Дальше его тонкий слух выловил младенческие крики, доносящиеся эхом из залов, где новорожденных баюкали, растили и готовили к тому, что они будут служить Раум: душой или телом.