Д. Ковальски – Код времени (страница 12)

Часы, книга, фотография – все это сейчас было у Вики. И хотя он не понимал, где ее искать, знал одну вещь наверняка: есть место, где она точно появится.

Он был избит, вымотан, брошен обворожительной девушкой, но все равно продолжал улыбаться. Потому что впервые за долгое время Данил Воронцов почувствовал себя живым.

6

Младший лейтенант Алексей Мышкин сидел на боковом месте в душном скрипучем плацкартном вагоне и с каменным выражением лица наблюдал, как поезд неспешно вползал на воронежский вокзал, будто ленивый удав в нору. Он закрыл свой блокнот, страницы которого были исписаны аккуратным, почти школьным почерком, и бережно положил его в рюкзак.

В качестве закладки в блокноте торчал чек от покупки билетов. Потому что Мышкин был человеком системы: все должно было быть задокументировано и приложено к отчету.

Чек он хранил с трогательной преданностью. Суточные ему не выдали сразу, пообещав закрыть все расходы после завершения дела и даже премировать, если все пройдет гладко, без скандалов и «позора для отдела», как выразился их старший. Поэтому в рюкзаке лежали еще несколько чеков: за кефир, который он пил на вокзале, за булочку, съеденную под видом обеда, за кофе из автомата. Все хранилось в отдельном прозрачном файле, чтобы потом можно было предъявить бухгалтерии.

Он мог бы, конечно, разгуляться шире, заказать бизнес-ланч или снять комнату на ночь. Но внутренний Мышкин, тот самый, который еще в школе честно трудился в роли старосты, категорически отказывался шикануть за счет казны. Потому что государственные деньги – это деньги народа.

А народ, по мнению Мышкина, заслуживал уважительного отношения.

Поэтому кефир. Поэтому булочка. Поэтому чек на двадцать восемь рублей, аккуратно выровненный и положенный под защитную пленку, как святыня.

Поезд дернулся, замедляя ход, и Мышкин, подтянув ремни рюкзака и отряхнув невидимую пыль со своих брюк, готовился к высадке. Работа начиналась.

А он, как всегда, был к ней готов.

Сутки в пути пролетели для младшего лейтенанта как одно размытое мгновение. Он так и не позволил себе ни разу сомкнуть глаз. Стоило ему только прикрыть веки, как перед внутренним взором всплывало лицо этого Воронцова – человека, которого ему поручили держать в поле зрения.

Лицо это было странным: вроде бы заурядное, обычное, ничем не примечательное среди тысяч прохожих, но вместе с тем какое-то особое, будто несущее в себе нескромную заявочку на вечные неприятности. Парень лет двадцати пяти с непослушной шевелюрой. Улыбка проходимца и взгляд человека, легко находящего проблемы.

Мышкин гонял мысли по кругу, строил планы и раскладывал гипотезы, как найти в таком огромном городе такого неприметного и в то же время вызывающего персонажа. Следуя всему, что он усвоил из толстых и уважаемых учебников по оперативной деятельности, он составил для себя план действий. Простой и, как казалось ему, безотказный: сначала заглянуть по адресу регистрации, затем опросить соседей, выяснить, где объект может появляться чаще всего, изучить его повадки и составить психологический портрет. Так, чтобы понять, чем он живет, о чем думает и куда направит свои злостные планы.

Мышкин внутренне улыбался при этой мысли.

Возможно, Воронцов не просто неудачник, а скрытый маньяк или потенциальный убийца, о котором пока еще не прознали газеты. И если метод, почерпнутый им из академических лекций, сработает, если он сумеет вычислить и, возможно, предотвратить какое-нибудь ужасающее преступление, тогда в участке его начнут уважать. Тогда его перестанут отправлять за кофе и перестанут хлопать по спине с плоскими шутками о его методах работы.

И уж тогда – о да, тогда – он будет сам читать лекции. Будет выходить к аудитории молодых стажеров, взволнованно держащих ручки, и говорить уверенным голосом о том, как важно правильно составлять психологический профиль преступника.

Тогда они увидят, кто такой Алексей Мышкин.

И это будет только начало.

А еще в голове у Алексея поверх всех оперативных планов, поверх схем слежки и пунктов инструкции упрямо держалась одна простая мысль: как только он доберется, обязательно нужно будет позвонить маме. Потому что она волнуется. Потому что он впервые в жизни уезжал так далеко от родного города без сопровождения. Да и он сам, если честно, волновался. И звонок домой мог помочь успокоиться.

Поэтому, когда поезд зашипел тормозами, качнулся тихо, будто подталкивая: «Все, приехали, дальше сами», Алексей тут же достал телефон. Вытянулся, откашлялся, словно собирался выступать перед публикой, и отправил маме «кружочек».

Бегло, но аккуратно, каждое слово наполняя теплом, чтобы она не подумала, что он переживает, Алексей доложил, что прибыл на место и приступает к выполнению ответственного задания.

Спустя десять секунд телефон пискнул. Пришел ответный кружочек: первые три секунды – потолок кухни, потом в кадре мелькнуло знакомое до боли лицо матери, которая явно волновалась и говорила, что он, конечно, полицейский и защитник правопорядка, но чтобы ни в коем случае не лез на рожон. Что никакая служба не стоит того, чтобы рисковать жизнью, и что в этом мире нет ничего важнее, чем сам Алексей Мышкин.

Он кивнул, глядя в экран, будто она могла это видеть, и шепнул:

– Обещаю, мама. Я буду аккуратен.

Отправлено.

Спустя еще несколько секунд пришел еще один «кружочек»: в кадре оказались она и их ленивый полосатый кот, который, кажется, сам удивился, что его сняли на видео.

Мама улыбнулась и сказала:

– Мы с Кузей ждем тебя домой. Ты пиши нам. Не забывай.

И Алексей, сунув телефон обратно в карман, невольно улыбнулся.

За стеклом кипела своя жизнь: люди в проходе толпились, спорили, натужно передавали чемоданы через головы друг друга, словно от того, кто первым выберется на перрон, зависело нечто судьбоносное. Мышкин только смотрел и молча ждал. Куда спешить? Это конечная станция. Никого здесь не забудут и не оставят, так что свое время выйти у него точно будет.

Минуты ожидания он посвятил тревоге, которая, как вода сквозь щели, наконец-то просочилась через всю его хлипкую, наскоро сколоченную решимость.

Он был один в незнакомом городе. Без группы, без наставников. И сам прекрасно понимал, почему Павел Терентьевич отправил именно его: не из-за какой-то особой веры, а чтобы проверить мальчика, который прекрасно шпарил теорию на бумаге, но еще ни разу не доказал ничего в реальной жизни.

И теперь вся эта теория – аккуратные схемы, профили преступников, методы опроса свидетелей, которые он заучивал по учебникам, – вдруг казалась смешной в лобовом столкновении с суровой реальностью. Он понятия не имел, как именно будет искать Воронцова. Эта мысль сверлила куда глубже, чем все страшилки о маньяках и рецидивистах. Потому что одно дело знать, как правильно. И совсем другое – сделать правильно, когда перед тобой реальная жизнь.

И вот это, черт возьми, пугало больше всего.

Выйдя на перрон, прошагав мимо зазевавшихся пассажиров до здания вокзала и войдя через тяжелую центральную дверь с облупленной латунной ручкой, Алексей Мышкин вдруг испытал чувство, которое иначе как вмешательством высших сил объяснить было трудно. Потому что прямо перед ним в каких-то пятнадцати метрах у билетной кассы стоял Данил Воронцов собственной персоной. Тот самый рецидивист, полубезумец, за которым он столько времени морально гонялся в мыслях.

Волнение всколыхнулось внутри так, что уши загорелись, как две сигнальные ракеты, а щеки окрасились таким ядреным румянцем, будто он увидел не потенциального нарушителя закона, а девушку своей мечты. Он замер на месте, понимая, что учебники учили его всему, кроме одного: что делать, если преступник сам идет к тебе в руки, причем с такой легкостью, словно они назначили свидание.

Алексей судорожно вспоминал инструкции. Вмешиваться нельзя. Ни в коем случае. Только наблюдение и сбор информации. И раз уж Воронцов стоит расслабленный, в одной руке держит деньги на билет, значит, он куда-то едет.

А значит, Мышкин тоже должен ехать туда же.

Не мешкая, он прошмыгнул поближе, стараясь не выглядеть слишком оживленным, хотя сердце билось так, что, казалось, его стук вот-вот примет за код Морзе дежурный на платформе.

Он стал совсем рядом, делая вид, что тоже заинтересован покупкой билета. Затем, достав телефон, он принялся водить пальцем по экрану с максимально скучающим видом: проверял погоду, почту, сообщения и не спускал глаз с объекта своей первой важной миссии.

Воронцов в это время что-то бодро объяснял кассиру, широко жестикулируя руками, и казался абсолютно чуждым той трагической серьезности, с которой Алексей Мышкин готовился к этой операции последние сутки.

И это, пожалуй, было самым сложным испытанием для него за всю жизнь.

Смотреть на человека, который должен быть воплощением опасности… но в жизни выглядит как нормальный веселый парень.

Он не вслушивался в разговор, не пытался даже разобрать, куда же этот лихой Воронцов собрался, просто терпеливо ждал, пока тот закончит свое веселое общение с билетершей, то и дело отпуская какие-то шуточки. Кассирша, не оценив таланта, наградила его безразличным взглядом и молча выдала билет. Воронцов, не особо торопясь, взял его, кивнул, улыбнулся и удалился прочь, насвистывая себе под нос какую-то бодрую мелодию.