Д.Дж. Штольц – Демонология Сангомара. Часть их боли (страница 18)

– Сир’ес…

– Ничего не говори, Филипп, – важно перебил его глава. – Ничего не говори. Я в долгу у тебя. Я позволил тебе стать стражем карты, и жизнь Юлиана, о котором ты печешься, важна. Но жизнь клана – важнее.

– Они и в правду могут быть не всесильны. Если раньше они вырывали горы из недр земли, то нынче не смогли даже вырвать дух из моего тела.

– Тогда это их проблемы. Когда все пройдет, как должно, мы получим Юлиана. А вместе с ним получим и старых, и новых старейшин, и окончательно сотрем клан Теух, оставив его лишь в нашей памяти. И тогда клан Сир’Ес сможет восстановить все утерянные земли и приобрести другие, расплатившись за них «дарами» и клятвами верности. Север будет наш. Снова целиком наш, как и положено. Мы вернем славные добрые времена, Филипп!

Тому осталось лишь склонить седую голову, покорившись сюзерену. Единственное, на что теперь оставалась надежда – это появление того, кто смог бы переломить старика Летэ и заставить его поумерить свои желания. Филипп ждал Горрона де Донталя, который бы помог провести переговоры, как должно. Ну а пока переговоры отложились до лучших времен, и в замке снова воцарилось гнетущее ожидание.

* * *

«Дочь моя. Ни в какой век жизнь не была спокойной. Пока в наших отчих землях, Солраге, царил мир, в других землях в эти дни лилась реками кровь. Когда же наш Солраг вступал в борьбу с захватчиками, дабы сохранить свою целостность, то в других землях мог временно наступить мир.

Детство твое, Йева, в нашем родовом замке Брасо-Дэнто никогда не было омрачено тяготами войны. Тебе не довелось видеть ни толпы повешенных на Вороньей площади, не довелось слышать скорбные плачи по погибшим от матерей, жен, сестер и дочерей. Ты не была подвержена печали войн и цвела, как роза, в таком же тихом и благоухающем саду. Однако все в этом мире проходящее. Так и сейчас мир в нашем доме пошатнулся. По большей части это заслуга твоего упрямого отца, который осознает свое упрямство, но не видит иного выхода, кроме как следовать по пути справедливости.

Дочь моя, скрывать не буду, нам грозят трудные времена. Коль ты думаешь, что твое укрытие в лесах Офурта – это и есть трудности, то я тебя разуверю – это лишь подготовка к ним. Поэтому я не желаю более читать от тебя писем, в которых ты молишь меня позволить тебе вернуться в Брасо-Дэнто. Не расстраивай меня снова своим непослушанием. Слушай отца своего, и тогда, быть может, если обмен пленниками случится ровно и без проблем, мы еще встретимся, уже втроем…»

Филипп писал это уже во второй раз. Его первое письмо, строго официальное, напоминало скорее не обращение отца, а сухой приказ военачальника и дальше скрываться в тайном месте. Но, засомневавшись, граф решил переписать все более сердечно. Его не покидала смутная тревога, что завтрашний день может принести много горестей. Увидит ли он еще свою маленькую Йеву? Жив ли этот недокормыш Ройс? Судя по донесениям, в Офурте всю эту зиму буйствовала страшная болезнь, унесшая жизни тысяч детей. Уж не с этим ли связано настойчивое желание дочери вернуться в отчий дом?

Вздохнув с надеждой, он скрепил письмо своей родовой печатью. Затем дождался, пока она высохнет, и скатал его в трубочку, подозвав к себе гонца. Гонец должен будет доставить письмо не в поселения, и даже не в замок. Он должен будет доставить его в сосновый темный лес, на прогалину, где письмо подберут вурдалаки и отнесут к хозяйке. Этот способ сообщения должен быть весьма безопасным, ибо людям уже веры нет, а над зверьми велисиалы имеют весьма посредственную власть.

* * *

В этот душный и тяжелый день, когда лето вступило в свои права, Филипп сидел в кресле и читал послание, что прибыло к нему с гонцом из Йефасы. Лука Мальгерб докладывал:

«Милорд. Мы до сих пор пребываем в трех постоялых дворах Йефасы, в Восточной части города. Никаких проблем не имеем. Дисциплина твердая. О конях заботятся сносно. Но пытались давать плесневелый овес. До нас дошли слухи – у стен нашего Отчего дома стоит вражеское войско. Не необходимо ли нам (тут текст был подпорчен чернилами, ибо Лука не знал, как деликатнее спросить, и долго думал, пока с пера не капнуло) озаботиться этими слухами?»

Слушая шум щелкающих в саду ножниц, будто они щелкали у самого его уха, Филипп взялся за гусиное перо и, нахмурившись, написал краткий ответ:

«Нет. Ждите приказа».

Вместе с письмом в руке он поднялся, чтобы отнести его местному гонцу, когда услышал, как скрипнули замковые ворота. Тогда граф подошел к окну, отодвинул тяжелую гардину. В гостевую спальню, полную мрака, ворвался слепящий луч солнца, и Филипп прищурился.

На просторы сада въезжал путник на хрипящей и роняющей пену пегой лошади. Стоило ему снять капюшон, как в этой вечно-вежливой улыбке сразу же распознался Горрон де Донталь. Он отдал поводья, отряхнул плащ и вошел внутрь быстрым шагом. Когда Филипп спустился из своих покоев в холл, приехавшего гостя уже окружила толпа слуг.

Горрон поглядел поверх их склоненных в почтении голов и поднял руку в приветствии:

– Душа моя была уверена, что первым в этом замке мертвецов я встречу именно тебя, Филипп!

Два старейшины тепло обнялись. Горрон скинул дорожный легкий плащ, уже посеревший от долгой скачки. Волосы его были по-южному коротки, но вот подбородок, обычно гладко выбритый, сейчас порос густой смоляной щетиной. Сощурившись, герцог заметил:

– Вижу в твоих глазах вопрос. Однако погоди! Все слишком сложно, дабы раскрывать все с порога. Сперва я покажусь нашему глубокоуважаемому главе. Сам понимаешь, он ждет от меня ответов. Те дали, куда я забрался, этот дальний жаркий юг – он будто заглушал его голос. Мы так и не поговорили нормально. А позже я загонял коня до пены, чтобы успеть сюда как можно скорее.

И Горрон поспешил скрыться в направлении левой башни, где жила семья Форанциссов, пока не пропал за углом. Филипп остался глядеть ему в след, еще чувствуя витающий в воздухе запах соленой воды и дерева корабельной обшивки, будто герцог не сменял одежды после того, как сошел с трапа. Впрочем, этот запах скоро истончился, а граф вернулся в свои покои.

Уже когда молодой месяц висел над замком, Филипп тихо, но настойчиво постучал в гостевые покои. Не успел слуга-сиделка приблизиться к двери, дабы открыть ее, как из глубин спальни послышалось тихое одобрение – и граф вошел внутрь. Он обнаружил герцога лежащим в постели на боку лицом к стене, укрытым одеялом и дрожащим от бессилия. Его руки, а также глотка были перевязаны, а на полу валялась груда старых бинтов, потемневших от крови. Резким взмахом руки Филипп отослал прислугу прочь. Впрочем, чуть погодя он прислушался, усмехнулся и приоткрыл створку двери – застывшие около угла тени всколыхнулись от страха, чтобы уже окончательно раствориться в черноте замка.

Теперь они точно остались одни.

– Как себя чувствуете? – спросил граф, присаживаясь на край кровати.

Герцогу с трудом удалось перевернуться на другой бок, чтобы посмотреть на вошедшего. Лицо его застилал туман усталости, кожа была бледной от малокровия, но глаза продолжали гореть лихорадочным синим огнем, как у всякого, кто даже в моменты бессилия своего тела продолжает путешествовать по чертогам своей памяти, не приемля для ума отдыха.

– Это можно было бы назвать сносно, если бы это не было так отвратительно… – и он поморщился.

– Что за проблема возникла с Гейонешем? Слуги шептались, будто вам пришлось испивать его три раза.

– Не три, а четыре!

Горрон вымученно улыбнулся, попытался лечь на спину, но сразу сдался, чувствуя, что на боку ему и удобнее, и не так болит.

– Скажем так… – продолжил он. – Когда ты мнемоник и в твоей голове тысячи и тысячи воспоминаний… Тогда испитие Гейонеша, чтобы показать кому-либо свою память – это, в общем, не лучшая затея. Особенно для того, кто хочет увидеть эти воспоминания и вычленить из них воспоминания владельца. Это сродни ловле вечно ускользающей блестящей рыбешки среди тысяч таких же, запутавшихся в одних сетях.

– Как я понимаю, у сир’ес это не вышло?

– Да. Вот, погляди! – и Горрон болезненно осклабился, выгнул шею, которую будто порвал голодный пес. – Потратил весь день, начав с рук и закончив глоткой… Думает продолжить завтра. Таких «завтра» ему потребуется еще с тысячу и тысячу – по дню на каждую оборванную мной жизнь. Но он хотя бы убедился, что я – это я, иначе я бы оттуда совсем не вышел.

Граф Тастемара кивнул. Если герцог отдыхает здесь, в отдельной спальне, да к тому же имеет посланных к нему сиделок, то это значит, что в неподмененности приехавшего действительно убедились.

– Вы в силах рассказать, что узнали? Он жив? Вы его нашли?

– Ты всегда постоянен, Филипп, и всегда о делах. Да, я нашел Уильяма. Он добрался-таки до Элегиара, – улыбнулся печально герцог.

– Давно?

– Весьма, еще в 2150 году. За эти годы он успел побыть и веномансером во дворце, и храмовым Вестником, и даже под попечительством влиятельных придворных особ, и был одарен лаской важных дам.

– Что за Вестник? – спросил Филипп.

– Это почетный титул для вампира, участвующего в религиозных церемониях, посвященных нашему общему знакомому Гаару. Там Гаара почитают, как божество долголетия и здоровья, поэтому ежегодно приносят ему жертвы.