Ctrl+Alt+Del – Ненужные люди (страница 6)

Амаранта медленно протянула руку, руку скелета, обтянутую пергаментной кожей, украшенную одним-единственным перстнем с крупным темным аметистом. Не к оружию (его тут не было), не к колокольчику вызова горничной (горничная давно не приходила). Она взяла маску. Черный бархат был холодным и мягким, как могильная земля. Она поднесла ее к лицу. Не надевая. Просто прикрыла нижнюю часть от носа до подбородка. В зеркале теперь отражалось существо с ее огромными мертвыми глазами и зловещей, застывшей в вечной усмешке маской. Две сущности в одном теле. Актриса и Смерть. Или Актриса, ставшая Смертью?

Пламя другой свечи затрепетало, готовое погаснуть. Тень от маски на ее лице казалась живой.

«Пора заканчивать фарс», – подумала Амаранта, но мысль прозвучала чужим голосом, голосом из зеркала или из маски. Она опустила маску обратно на стол, лицевой стороной вверх. Пустые глазницы и кривая позолоченная усмешка смотрели теперь прямо на нее. Насмехались? Ждали?

Она взглянула на пасьянс. Одна карта – валет треф – лежала чуть в стороне, перевернутая рубашкой вверх. Белый узор на зеленом фоне напоминал паутину. Или скелет листа.

Амаранта провела языком по алым губам. Вкус дорогой помады и чего-то медного. Она не убирала валета. Не пыталась вписать его в узор. Она просто сдвинула его пальцем чуть ближе к краю стола, к бездне за пределами света канделябра.

За окном ветер завыл с новой силой, сотрясая старые стекла. Пламя последних свечей затанцевало в предсмертной агонии, отбрасывая на стену за ее спиной огромную, искаженную тень – тень женщины с неестественно вытянутой шеей и когтистыми пальцами, тянущимися к ее собственной бледной, беззащитной спине.

Амаранта закрыла глаза. Не от страха. От пресыщения. От вечного ожидания финала, который все не наступал. В тишине комнаты, нарушаемой только воем ветра и шипением угасающих свечей, ей послышался тихий, хриплый смешок. То ли из зеркала. То ли из маски на столе. То ли из самой глубины ее собственной, давно истлевшей души.

Она открыла глаза. Пасьянс так и не сошелся. Финал откладывался. Снова. Осталось только ждать, пока не погаснет последняя свеча, и тени окончательно сольются в одну, вечную, непроглядную черноту. Игра продолжалась. Бессмысленная. Прекрасная в своем декадентском увядании. Как картина Мосса – застывший миг между последним вздохом и вечным молчанием.

Записки о двух творениях меж чаем да сумерками…

Сижу. Чай остыл. На столе две картинки. Нет, не картинки… две загадки. Две иконы, что ли… Одна от машины. Другая от человека. Вот они, рядом с вареньем, с пятном от чая… Господи, как все просто и как страшно просто.

Красиво? Очень. Как рай на открытке. Но… холодно. Стерильно. Как в больнице хорошей. Все на месте, все блестит… а жизни нет. Жизни-то и нету! Где же она? Где эта кровавинка, эта животинка страдания, радости, глупости человеческой? Ушла. Выметена. Как сор из горницы. Осталась одна… выверенная мертвечина. Красивая мертвечина. Икона, написанная без веры, по указке. Святыня… без святости. Форма есть. А что в форме? Пустота. Звенящая, вылизанная пустота. Страшно. Страшно этой правильности. Как в гробу лежать накрашенным.Первая (машинная): Гляжу. Изучаю. Так… чисто. Так… правильно. Линия к линии. Цвет к цвету. Как по линейке. Как по веленью высшего начальства. Словно все книги вселенские прочли, все законы красоты вызубрили… и выдало. Выдало идеал. Ровный. Гладкий. Без сучка, без задоринки. Без… без чего? Без дыхания. Без того, что в пальцах дрожит, когда кисть берешь, и не знаешь выйдет ли? Без этого страха… и надежды. Без потной ладони творящего.

Видишь трещинку? Вот здесь, в углу? Это не ошибка. Это сама жизнь вошла. Жизнь с ее надрывом, с ее несовершенством, с ее святым уродством. Это след души, пробившейся сквозь тлен тела, сквозь косность материи. Машина трещину замажет, выровняет. Человек оставит. Потому что это правда его бытия. Правда хрупкости. Правка смертности. И в этой правде его святость. Неприбранная, неприглаженная… домашняя святость. Как платок бабушкин, затертый до дыр и оттого святой.Вторая (человечья): А вот она… Эх! Кривая какая. Где-то мазнул лишку. Где-то цвет фальшивый – ну, не хватило краски, пошел и купил что было… И композиция… да какая там композиция! Душа просила так и легло. Ах, не по канонам? Да наплевать! Каноны… Они ведь потом придумываются, когда дело сделано. А тут видно, как билось сердце. Видна рука. Видна… борьба. Не с холстом, а с самим собой! С немощью, с ленью, с отчаяньем: "Не выйдет!". А вышло. Криво, косо, с грехом пополам… но вышло. Живое. Теплое. Дышащее. Пахнущее потом, табаком, может, водкой дешевой… и слезой. Обязательно слезой. Слезой или смехом – одним, единым.

Человеческое – это жизнь. Выплеснутая. Пролитая. Запекшаяся на холсте, на бумаге, на глине. Жизнь со всеми ее слезами, смехом, потом, кровью из пальца, уколотого иглой… Жизнь, знающая о конце. О тлении. И потому лихорадочно, исступленно светящаяся сейчас, в этот миг. Как свечка перед образами. Дрожит, коптит стекло… но горит. Живым огнем. Пока не сгорит дотла.Так в чем же разница-то? Да вот она, на столе, меж крошками хлеба: Машинное – это вещь. Прекрасная вещь. Музейная вещь. Мертворожденная вещь. Как искусственный цветок не завянет, да не пахнет. Не жил и не умрет. Страшно? Страшно.

Вот и вся разница. Одно сделано. Другое рождено. Рождено в муках, в сомненьях, в потемках души. Рождено смертным для смертных. И потому бесконечно родное. Бесконечно наше. Как детский лепет. Как первая любовь. Как молитва в темноте… простая, корявая, но из самой глубины теплого, грешного, живого сердца.

(Отложил карандаш. Чай совсем холодный. Сумерки сгущаются. Гляжу на человеческую картинку и плакать хочется, и смеяться. Оттого что живая. Оттого что наша. Господи, как же это… просто. И как же это… все.)

Пища Абсолюта

Воздух в Гнезде был густым, как сперма демона, пропитанный запахом тления, ладана и чего-то глубоко внутреннего – запахом открытых черепных швов. Я пришел к Архиву, этой пуповине, связующей с сокровенным Знанием, как шептали сумасшедшие в прокуренных трактирах. Встретил меня Смотритель. Не человек. Скорее, сгусток теней в белом балахоне, слишком большом, будто сшитом для иного, более объемного существа. Лицо его было как старая маска, натянутая на нечто неоформленное. Глаза – две щели в вечной ночи, в которых пульсировал тусклый, желтый свет, словно тлеющие угли в пепле забвения.

«Объект… Альфа-Неоформленный… Погружение…» – прохрипел он, звук шел не из горла, а из глубин его балахона, как шорох крыс под полом. – «Этап Первый: Сдирание Покровов. Иди».

Он повел. Коридоры не были коридорами. Это были кишки каменного Левиафана, стены которых дышали, облизываемые влажным налетом теней. Вместо витрин – зияющие провалы, ульи. В одном фигура, вся покрытая живыми, шевелящимися глазами. Глаза плакали кровавой смолой, и слезы, падая, кристаллизовались в крошечные иконы святых с перекошенными от ужаса ликами. Надпись, выжженная на камне: «Проекция 451: Слепящее Видение. Статус: Истекает Сутью».

В другом улье клубок сплетенных рук, как корни древнего, больного древа. Они лепили из собственной плоти и грязи нечто, отдаленно напоминающее младенца. Но каждый раз, когда форма обретала подобие, из тьмы вырывалась челюсть без лица и откусывала кусок. Плоть падала с булькающим звуком. Руки судорожно лепили вновь. «Проекция 892: Плод Тщеты. Статус: Вечное Поедание».

Тошнота поднялась комом гниющего мяса в горле. «Это… живые?» – прошипел я.

Смотритель повернул щели-глаза. «Сгустки… Материя… Пища Абсолюта…» Его костлявый палец, холодный как могильный камень, ткнул мне в солнечное сплетение. «Ты – тоже. Этап Второй: Растворение».

Он открыл Дверь. Не дверь. Рот. Черный, липкий зев. Внутри только табурет из костей и огромное, пульсирующее пятно на стене – Окно в Ничто. Оно мерцало, как гниющая рана. «Сядь. Смотри. Отдайся».

Я сел. Пятно содрогнулось. И в нем… проступило мое лицо. Но не мое. Старое, как сама земля, с кожей, сползающей лохмотьями, обнажая под ней не кость, а зияющую черноту космоса. Рот на экране открылся, и голос, мой и не мой, глухой, как стук сердца под землей, произнес: «Они роются в моих кишках, ища Бога…»

Я рванулся вверх. «Прекрати!»

«Реакция… Страх Бытия… Предсказуемо…» – зафиксировал Смотритель, делая пометку когтем на собственной ладони. Кровь сочилась густо, как масло. – «Проекция Ноль: Иллюзия "Я". Статус: Тестируется на Распад».

Пятно погасло. Вспыхнуло вновь. Теперь там был мой дом. Но стены текли, как воск, а в кресле сидела моя тень, и из ее глазниц росли грибы-поганки, огромные, мясистые. Я почувствовал, как что-то вползает в мой слуховой проход. Не звук. Сущность. Холодная, скользкая, древняя. Чужая память? Моя, вывернутая наизнанку? Или сама Плоть Мира, просачивающаяся в трещину моего «я»?

«Что вы творите?!» – закричал я, но крик утонул в густой тине воздуха.

«Не «творим»…» – поправил Смотритель, его щели-глаза вспыхнули желтым адским пламенем. – «Мы раздеваем. Искусство не музей трупов. Это Чрево. Здесь рвут пелены, вскрывают нарывы Реальности. Что есть Человек? Гнойник на теле Вечности? Искра в дерьме? Как кричит душа, когда ее вынимают из костяной клетки?»