Ctrl+Alt+Del – Ненужные люди (страница 5)

Человек ждал.

Он ждал долго.

Он ждал так долго, что забыл, чего ждал.

Потом пришло новое письмо.

С уважением, никто.»«Уважаемый человек! Ваше письмо очень важно для нас. Оно переслано. Куда? В другое место. Ждите ответа.

Человек вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Пойду куплю колбасу.

Но колбасы не было.

Или была, но очень дорогая.

Человек сел и заплакал.

А за окном всё шёл дождь.

Или не дождь.

А просто что-то мокрое.

Конец.

(Если это можно назвать концом.)

Паутина и Акт №13 об отсутствии Бога

Итак. Бог. Он, как известно, отсутствует. Совершенно. Точно так же, как отсутствует мой вчерашний бутерброд с колбасой. Исчез! Испарился! Без спросу!

Пришли свидетели. Гражданин с удостоверением. Гражданин без удостоверения, но с совой под мышкой. И гражданин, утверждающий, что он стул. Осмотрели место предполагаемого пребывания. Пустота. Ничегошеньки! Ни бороды, ни сияния, ни даже таблички "Занято" или "Вышел на минуту". Голая пустота. И пыль. Немного пыли в углу.

"Ага!" – сказал гражданин со совой. – "Вот она, пыль! Прямое доказательство!" – "Чего?" – спросил гражданин-стул. – "Отсутствия!" – торжественно заключил гражданин с совой. Сова хлопнула глазом. Согласилась. Мудрая птица.

Стали искать следы. Может, ногой топнул? Может, перо обронил? Может, записку оставил: "Ушёл, не дождались"? Ничего. Тишина. Безмолвие. Как в буфете после съедения последней плюшки. Только эхо собственных шагов по этому бескрайнему пустому залу пребывания. Шаги гулкие. Смешные.

"А если Он просто спрятался?" – предположил гражданин без удостоверения. – "За шкафом? Под диваном вечности?" Полезли искать. Заглянули за шкаф. Там паук. Паук плетёт паутину. Паутина ловила мух, но мух тоже не было. Паук сидел и курил трубку. На вопрос о Боге пожал всеми восемью плечами. "Не видал," – прошелестел он паутинно. – "Давно не видал. С тех пор, как мухи кончились."

Гражданин-стул предложил составить акт. Акт об отсутствии. "Факт налицо!" – застучал он ножкой. – "Бога нету! Констатировано гражданами: с удостоверением, без удостоверения, стулом и совой. Осмотрено место. Найдены: пустота, пыль, паук. Следов божественного присутствия не обнаружено. Даже намёка! Даже крошечной бумажки!"

Подписали акт. Сова поставила кляксу. Паук добавил тонкую нить для солидности. Пустота молчала. Пыль легла на бумагу. Точка.

Вышли на улицу. Солнце светило. Птица какая-то чирикала. Гражданин с удостоверением полез за документом. Гражданин без удостоверения задумался о сове. Гражданин-стул стоял. "Ну и что теперь?" – спросил стул. – "Теперь?" – переспросил гражданин со совой. – "Теперь всё как обычно. Дождь пойдет – промокнем. Плюшка появится – съедим. Акт №13 сдать в архив. Пустота она и есть пустота. Ничего не поделаешь. Идём?"

Пошли. Стул поскрипывал. Сова дремала. Паук в пустоте курил. А Бога… Бога так и не нашли. Потому что его нет. Вот так-то. Очень просто. И даже не смешно. Немножко только. Как стук пустого ведра по мостовой. Бам! И тишина.

Утро. Несостоявшееся.

Проснулся. В голове пустое ведро, дно пробито. Где-то капает. Не в голове – в комнате. Или наоборот? Неважно.

На столе стоял стакан. Пустой. Но очень гордый. Отвернулся к стене. Плечом. Как будто стена ему что-то важное сказала. Я ему: «Стакан!» Он молчит. Обиделся, наверное, что пустой. Или что я его назвал стаканом. Может, он графин? Нет, рот у него не графиновый.

Окно. За окном утро. Утро пыталось светить. Но свет был какой-то мокрый, серый, как выжатая тряпка. Свет падал на пол и тут же сворачивался в угол клубком. Лежит. Дышит пылью. Пыль на него сердито садится.

Часы. Часы висели. Показывали без четверти семь. Или без четверти восемь? Стрелки дрожали. Боялись. Чего? Времени? Или того, что сейчас начнется? Часы вообще странные существа. Поедают минуты, а выдыхают тиканье. Тик-так. Тик-так. Как будто крошечные зубы что-то грызут. Может, ту самую минуту?

На стуле сидел Будильник. Продавленный. Как будто его топтали. Тихо постанывал: «Ззжж…». Я его вчера бросил? Не помню. Он смотрел на меня одним уцелевшим глазиком. Укоризненно. Или просто так смотрел? У будильников глаза всегда укоризненные. Даже новых. Они знают, что их работа причинять боль.

Захотел чаю. Пошел на кухню. На кухне холод. Холод сидел на плите, свесив ножки. Курил? Нет, просто сидел. Я ему: «Здравствуй, Холод». Он молчал. Он всегда молчал. Очень занятное существо Холод. Занимает место. Особенно по утрам.

Чайник. Пустой. Сухой. Смотрел на меня дырочкой носика. Как ротиком. Говорил: «На-а-а-лей!» Я налил. Воды. В него. Он зашипел. Обрадовался? Или рассердился? Сложно понять чайники. Они всегда шипят. От воды или от злости?

Хлеб. Лежал. Ломоть. На тарелке. Смотрел в потолок. Задумался? О чем думает хлеб? О муке? О печи? Или просто ждет ножа? Нож лежал рядом. Острый. Блестящий. Дремал. Или притворялся? Ножи большие притворщики. Они могут лежать смирно, а потом хвать! – и уже в хлебе. Или в пальце. Опасная штука острые ножи. Особенно утром.

Отрезал хлеба. Хлеб вздохнул. Тоненько. Как мышь. И стал ватой во рту. Ватой. Совсем. Жевать было нечего. Жевал воздух. И чай. Чай был коричневый. Как будто вода заболела. Или заржавела.

Посмотрел на стену. Тень. Моя тень? Или чья-то еще? Она делала зарядку. Махала руками. Беззвучно. Очень старательно. Я подумал: а знает ли тень, что она тень? Или она думает, что это я ее тень? Загадка. Утренняя загадка. Как и всё остальное.

Будильник вдруг закричал. Поздно. Очень поздно. Продавленным голосом: «Р-р-разби-и-ись!». И замолчал. Окончательно.

Я посмотрел в окно. Утро свернуло свой мокрый свет и уползло. Остался День. Серый. Зевающий. Как пустое ведро.

Пошел одеваться. Брюки куда-то спрятались. Наверное, испугались дня. Или меня. Или просто играли в прятки. Нашел их за занавеской. Дрожали. Говорили: «Не надевай!». Надел. Они тут же обвисли. Как сосульки. Печальные сосульки.

Вышел. На улице шел Человек. Нес зонт. Зонт был закрыт. Дождь не шел. Человек нес зонт, как знамя. Или как виноватого пса на поводке. Шел и смотрел под ноги. Искал? Что? Утро? Оно ведь не состоялось. Как и всё.

Последний пасьянс Амаранты

Комната была гробом, обитым бархатом цвета запекшейся крови. Воздух стоял густой, пропитанный запахом восковых свечей, дорогих, но старых духов с ноткой гниющих лилий и пыли, въевшейся в вековые ковры. Единственным источником света был тяжелый канделябр на столе перед ней. Его семь пламен дрожали, отбрасывая на стены качающиеся тени, похожие на изможденных марионеток.

Амаранта сидела, прямая и недвижная, как фарфоровая кукла в витрине антиквара. Ее платье, изысканный хаос черного кружева и темно-фиолетового шелка – сливалось с тенями. Кожа лица и обнаженных плеч была мертвенно-бледной, почти фосфоресцирующей в полумраке, контрастируя с губами, накрашенными в цвет спелой вишни, готовой лопнуть. Глаза, огромные и темные, как бездонные колодцы, смотрели не на карты, которые ее тонкие, почти прозрачные пальцы с длинными алыми ногтями перебирали на столе, а куда-то сквозь стены, сквозь время.

На столе, рядом с канделябром, лежал небрежно брошенный веер из страусиных перьев, поблекших и обломанных. Рядом стоял пустой бокал для шампанского с высохшим рубиновым пятном на дне. И маска. Полумаска из черного бархата и позолоченного картона, с чуть приподнятыми в вечной усмешке уголками губ. Она лежала лицевой стороной вниз, словно стыдясь своего праздничного бесстыдства.

Карты ложились с тихим шелестом, похожим на вздох умирающего. Пасьянс «Паук». Черви, пики, трефы… Они сплетались и расплетались под ее пальцами, узор фатума, выложенный на зеленом сукне. Амаранта не играла – она наблюдала. Каждое движение руки было медленным, ритуальным. Казалось, она ждет знака не в раскладе, а от самой Судьбы, сидящей с ней за этим столом в образе пустого кресла напротив.

Ее взгляд скользнул к большому, покрытому патиной зеркалу в тяжелой золоченой раме. Оно отражало комнату искаженно, как подводный мир. И ее саму – бледное видение в ореоле тусклого света. Но было ли это отражение? Или призрак той, кем она была до того, как вечность легла морщинкой у глаз и тяжестью в костях? Иногда ей казалось, что отражение моргает не в такт с ней. Иногда – что улыбается той самой застывшей улыбкой брошенной маски.

За окном, плотно завешенным плюшевыми шторами цвета запекшейся крови, бушевал осенний ветер. Он выл в трубах старинного особняка, словно души всех ее прошлых любовников, всех зрителей, аплодировавших ее угасающей красоте на сцене этого маленького частного театра разврата и меланхолии. Театр давно опустел. Сцена покрыта пылью. Зрители прах или скука.

Она положила карту. Король пик. Он лег поверх дамы червей. Не сошлось. Пасьянс не складывался. Как и ее жизнь последние… сколько? Годы? Десятилетия? Время в этой комнате текло как загустевший сироп, сладкий и удушливый.

Внезапно пламя одной из свечей дернулось и погасло с тихим шипением, выпустив тонкую струйку черного дыма, пахнущую смертью и ладаном. Тень на стене резко выросла, поглотив половину ее лица. Амаранта не вздрогнула. Только ее алые губы дрогнули в подобии улыбки – улыбке Моны Лизы, знающей слишком много и давно пресытившейся знанием.

Она подняла взгляд от карт. В зеркале что-то изменилось. В углу рамы, в самом мраке, где патина была гуще, возникло движение. Неясный силуэт. Мужской? Женский? Просто сгусток тьмы, принявший форму? Он не приближался. Не угрожал. Он просто был. Наблюдал. Как она сама наблюдала за пасьянсом. Как зритель в ложе наблюдает финальный акт давно надоевшей пьесы.