Ctrl+Alt+Del – Ненужные люди (страница 2)
Фельдшер покачал головой, налил еще.
– А будущее? Завтра, скажем? Приду я к вам завтра, в это же время. Оно есть?
– Нет и его! – страстно возразил Иван Петрович. – Будущее – это фантом. Мы его придумываем, как больной придумывает себе жар. Мы тревожимся о завтрашнем дне, строим планы, боимся. Но его нет! Есть только вечное «сейчас». Вечное! Понимаете? Одно сплошное, неизменное бытие. А время… – он с презрением махнул рукой, – время как просто наша дурная привычка, наш кривой способ смотреть на мир. Мы как мухи, ползающие по поверхности зеркала и думающие, что за стеклом еще один мир.
Семен Семеныч вздохнул. Ему стало жаль Ивана Петровича. Одиночество, старость, вымышленные миры.
– Ну, допустим, – сказал он для утешения. – Допустим, вы правы. Ваша Анна вечно молода, вечно смеется в том октябре. А что с того? Чай остывает. За окном ночь 1917 года. И завтра мне идти на работу. Реальность, Иван Петрович.
Иван Петрович остановился и посмотрел на него с бесконечной жалостью.
– Ах, Семен Семеныч, вы так и не поняли. Никакого «завтра» у вас нет. Есть только вечное «сейчас», в котором вы сидите в моем кабинете и говорите эти слова. И вечное «сейчас», в котором вы идете на работу. И вечное «сейчас», в котором вас уже нет. Одно большое, единое СЕЙЧАС. И этот остывший чай, и тот холодный день, и мое горе, и ее смех – все это есть одновременно. Мы просто не в силах этого увидеть.
Он подошел к окну. На черном небе висела крупная, неподвижная луна.
– Вот она наша иллюзия, – прошептал он. – Нам кажется, что время течет, как река. Но это не река. Это мы плывем, зажмурившись, и нам мерещится движение берегов.
Фельдшер ушел, пожав плечами. Иван Петрович остался один. Он снова посмотрел на засушенный лист. Он снова увидел ее руку, молодую, легкую, срывающую листок. Он услышал смех. Он почувствовал давний холод.
И в тишине кабинета, в густом воздухе, наполненном пылью десятилетий, не было ни «тогда», ни «сейчас». Была только одна, неизменная, вечная реальность. И время, жалкое и бессильное, остановилось у порога его комнаты, не смея войти.
Непрочитанная жизнь
Он нашёл её в дождь. Не в ливень, сокрушающий асфальт, а в тот тихий, мелкий дождь, что стирает границы между небом и землёй, превращая мир в размытую акварель. Старая папка с завязками лежала в картонной коробке у мусорных баков, единственное сухое место под капелью с козырька. Вода стекала по углу коробки, словно слеза.
Внутри папки черновик.
Не рукопись, не дневник. Именно черновик. Жизнь, написанная наспех, с полями, испещрёнными пометками другой руки.
Страницы пожелтели, чернила выцвели до цвета осенней листвы. Почерк в основной части был нервным, угловатым, торопливым – человек спешил жить. А на полях другой почерк. Твёрдый, безжалостно-чёткий, красными чернилами. Редактор.
Он унёс папку в свою однокомнатную квартиру-клетку, где единственным украшением был свет неоновой вывески с соседнего бара, ложившийся на потолок сиреневой полосой. Сел у окна, под которым с тихим шипением проносились машины, разбрызгивая грязные веера, и начал читать.
На полях красным: <Слишком банально. Сократить. Убрать сантименты. Кролика? Невероятно.>Глава 3. Юность. «Встретил её на вокзале. Шёл дождь. У неё был зонт с изображением кролика, а у меня промокшие сигареты. Мы разговорились. Казалось, весь мир состоит из этого дождя и её улыбки…»
На полях: <Не продуктивно. Заменить на сцену принятия решения о саморазвитии. Добавить мотивацию.> Глава 7. Карьера. «Проект провалился. Шеф сказал, что я ни на что не гожусь. Сидел весь вечер в парке, смотрел, как дети запускают фонарики. Один потух, не успев взлететь. Я понял его.»
На полях: <Драма. Читатель устанет от страданий. Вычеркнуть. Оставить сухой факт: "Расстались."> Глава 12. Разочарование. «Она ушла сегодня утром. Ни записки, только пустая вешалка в прихожей и запах её духов, который теперь будет вечно преследовать меня, как призрак. Выпил виски. Плакал. Мир сжался до размеров этой комнаты.»
Он перелистывал страницы, и его собственная жизнь, такая же серая и промокшая, растворялась в этих строчках. Он видел этого человека – автора. Видел, как тот пытался вплести в канву своего существования немного красоты, немного боли, немного смысла. И видел Редактора – холодного, бездушного архитектора «идеальной» биографии, который вычёркивал всё лишнее, всё живое, всё, что делало историю уникальной.
Финальная глава была почти пустой. Всего несколько строк.
На полях, красным, последняя пометка Редактора: <Неудовлетворительно. Переписать.> Глава ∞. Итог. «Всё было не так. И не так громко, и не так ярко, и не так осмысленно, как хотелось бы. Просто тихий дождь. Просто одиночество. Просто несколько моментов, которые никто не увидел.»
И всё. Чистая, немыслимая пустота на следующих страницах. Переписать было нечего.
Он поднял глаза от папки. Дождь за окном не утихал. Неоновая полоса на потолке pulsировала, отмеряя секунды. Он посмотрел на свои руки, на свои четыре пустые стены, на отражение в тёмном стекле окна такое же размытое и невыразительное.
Он понял, что держит в руках не чужой черновик. Это был универсальный экземпляр. Черновик всех, кто пытался жить по чужим правилам, вычёркивая собственную боль и радость как опечатки.
Он осторожно закрыл папку, провёл ладонью по шершавой обложке. В тишине комнаты его собственное дыхание казалось единственным живым звуком.
Он встал, подошёл к столу, взял ручку. Не красную. Синюю, как сумерки за окном.
Он открыл папку на первой чистой странице и в самом низу, под последней ремаркой Редактора, вывел несколько слов.
«Принято к печати. Без правок.»
Потом погасил свет и сидел в темноте, слушая, как дождь за окном наконец-то перестал быть просто фоном.
На дне сна
Каждую ночь он тонул во сне. Это не было погружением, нет – это было падение в яму, внезапное и стремительное, когда сознание гасло, как опрокинутая свеча, и его подхватывала густая, смолистая волна небытия.
Сон был всегда один и тот же, и от этого он знал ему цену. Он был не сновидением, но местом. Тюрьмой, выстроенной из теней и страха. Там не было ни солнца, ни луны, лишь тусклый, безочаговый свет, исходивший отовсюду и ниоткуда, окрашивавший всё в гнилой, свинцовый цвет. Воздух был густ и неподвижен, им нельзя было надышаться, он давил на грудь, как плита могильного камня.
И он шёл. Шёл по бесконечной дороге, утопая в чёрной, безжизненной грязи, что чавкала и засасывала его ступни с тихим, удовлетворённым вздохом. По обе стороны дороги стояли деревья голые, кривые, с обломанными сучьями, простиравшими к нему свои острые, костяные пальцы. Они не шелестели, ибо ветра в том мире не существовало. Существовала только тишина, но не благодатная, а тягучая, зловещая, полная невысказанных угроз.
Он знал, что должен идти вперёд, хотя и не помнил зачем. Какая-то невидимая сила, холодная и неумолимая, тянула его за собой, как нитка за иглой. И он шёл, чувствуя, как тяжесть в груди растёт, превращается в камень, в свинец, в целую гору, что вот-вот раздавит его насмерть.
Иногда впереди мелькала тень. Человеческая ли, нет ли – он не мог разобрать. Она манила его, то появляясь, то исчезая в серой мгле, и он бросался за ней, надеясь на спасение, на компанию, на слово, на крик, на что угодно, лишь бы разорвать эту удушливую тишину. Но стоило ему приблизиться, как тень расплывалась, таяла, оборачиваясь то кривым деревом, то просто клубком темноты, и тогда он слышал внутри себя беззвучный, ледяной смех.
Он пытался крикнуть и не мог. Горло было сжато твёрдой, невидимой рукой. Он пытался проснуться и не мог. Веки были пришиты к глазным яблокам, а тело приковано к этому месту цепями тяжелее миров.
И самое ужасное было то, что он знал. Он знал, что спит. Где-то там, за непроницаемой завесой, существует его комната, кровать, простыни, охваченные утренним холодком, за окном город, жизнь, люди. Он знал это с абсолютной, мучительной ясностью. Это знание было последним клочком его души, зацепившимся за реальность. Он изо всех сил цеплялся за него, пытаясь разорвать липкую паутину сна, оттолкнуться от дна и вынырнуть.
Но вынырнуть было некуда.
Проснуться значило не открыть глаза в своей постели. Проснуться значило лишь перейти в другой сон, такой же липкий и безысходный. Утро, день, вечер – всё это были лишь другие слои одного великого, бесконечного Сна. Он просыпался, умывался, говорил с людьми, ел, работал – но это был всего лишь другой коридор в той же бесконечной тюрьме. Стены были покрашены в иные цвета, но сделаны из того же вещества – из лжи и забвения.
И он понимал, что так было всегда. Что не было никакого «до». Что его детство, его юность, его мысли и надежды – всё это лишь сложный, многоуровневый сон, который снится ему самому себе, чтобы скрыть ужасную правду.
Что весь мир, со всеми его страстями, войнами, любовью и смехом, – это лишь один большой, коллективный кошмар, из которого никому и никогда не вынырнуть.Правду о том, что он никогда не просыпался. Что никто никогда не просыпался.
И тогда, идя по той бесконечной дороге, он останавливался и поднимал голову к безликому, серому небу. И из его сдавленного горла вырывался не крик, а тихий, беззвучный стон, обращённый в никуда: