Чжан Вэй – Старый корабль (страница 10)
Когда Ли Чжичану исполнилось девятнадцать, случилось то, в чём он всегда раскаивался. Произошедшее заставило его понять, что при любых обстоятельствах нельзя делать то, что на ум взбредёт, нужно быть бдительным и не забываться.
Дело было тёплым весенним вечером. Охваченный жаром Ли Чжичан решил прогуляться в одиночестве по берегу реки. Он никогда и думать не думал, что может до такой степени чего-то захотеть. Вот такое было желание. Отсветы вечерней зари на реке такие красивые, а по берегам на ивах раскрываются почки и клонятся под ветерком застенчиво, как молодые девушки. Вот какое было желание. Он растерянно побродил в одиночестве, потом пересёк отмель и зашагал обратно. Но когда дошёл до ивняка, в горле запершило, словно оно опухло. Он остановился и опустился размякшим телом на тёплый песок. Забавлялся долго и вернулся домой, когда уже совсем стемнело. Стало намного легче, руки стали мягкими, и он хорошо выспался.
Когда на следующий день он вышел на улицу, несколько человек с любопытством уставились на него. «Ну как там, в ивняке, славно поразвлёкся?» — хихикнул кто-то. «В книгах такое „рукоблудием“ называется!» — заржал другой. Ли Чжичана словно калёным железом обожгло, в голове загудело. Замерев, он повернулся и, не разбирая дороги, побежал назад. «Худо дело, худо!» — кричал он про себя… Позади раздался взрыв смеха, и кто-то заорал: «Видели! Все видели!»
С того времени молодой Ли Чжичан заперся дома и не показывался. Через несколько дней в посёлке почувствовали неладное. Партсекретарь улицы Гаодин Ли Юймин, тоже из рода Ли, явился лично и принялся стучать в дверь. Похоже, она была не только закрыта на засов, но и подпёрта изнутри, а также забита гвоздями. Ли Юймин повздыхал-повздыхал и ушёл, сказав, мол, пусть сам разбирается. Приходило ещё много народа, стучало, но результат был тот же. «Эх, семья Ли, семья Ли!» — вздыхали местные. Последним в дверь постучал Суй Бучжао. В городке, наверное, он один понимал людей из семьи Ли и, несмотря на разницу в летах, давно завязал дружбу с Ли Чжичаном. Он думал, что его друг сам выйдет, но постепенно эту надежду потерял и принялся колотить в дверь, громко ругаясь на чём свет стоит. «Не надо ругаться, дядюшка Суй, — послышался из-за двери слабый голос Ли Чжичана, — Чжичан недостоин тебя, Чжичан совершил постыдный поступок и теперь ему остаётся лишь умереть». Услышав такое, Суй Бучжао надолго задумался, потом повернулся и ушёл. Вернулся он с топором в руке и в три удара разнёс дверь. Ли Чжичан вышел навстречу, покачиваясь, тощий как спичка, с бледным лицом и спутавшимися в шар волосами: «Славно ты сработал, дядюшка, а теперь и меня так же раскрои своим топором». Суй Бучжао потемнел лицом и выдохнул: «Добро». Но пустил в дело не топор, а топорище — так хватил Ли Чжичана, что тот свалился на пол, с трудом поднялся, но второй удар снова свалил его. «Ну и слепец же я — подружиться с таким трусом!» — ругался старик, уперев руки на поясе. Повесив голову, Ли Чжичан сказал, что не может смотреть в глаза людям. «Да было бы из-за чего!» — рыкнул Суй Бучжао.
Он заставил Ли Чжичана умыться и причесаться, велел выпрямиться и высоко держать голову, и они вместе вышли на главную улицу Валичжэня. На них глазели, но выражения лиц были серьёзные, ни единого смешка.
В общем, произошедшее в тот день чуть не раздавило его. Но он не погиб, а под ударами топорища Суй Бучжао родился заново. И опять радовался и мучился по ночам, когда над головой крутились золотые колёса. Он не смел дотрагиваться до них, зная, что наступит день, и он установит их на фабрике. Но не хватало терпения. То же нетерпение, как тогда в ивняке. Возможно, страсть, которая обуревает его сегодня, есть изменённая форма той, что чуть не погубила его. Сплошное мучение, и он ничего не может с этим поделать. Нужно лишь решить для себя — первым делом вместе с техником Ли установить генератор для улицы Гаодин, чтобы превратить Валичжэнь в море света. Столько людей здесь уже пострадало от нехватки света! Один человек покупал в «Балийском универмаге» глиняного тигра, так урождённая Ван впотьмах подсунула ему игрушку с трещиной. А ещё одному, по прозванию Эр Хуай, было поручено сторожить заливные луга, так он вечно шатался вокруг во мраке, напоминая народу Чжао Додо в молодости. Ли Чжичан терпеть не мог, когда мимо быстрым шагом проходил этот тип.
Ли Чжичан частенько приходил на берег реки к старой мельничке и подолгу простаивал там, где вращались первые спроектированные им колёса. Мельничка громыхала подобно отдалённым раскатам грома. Через окошко был виден самый молчаливый потомок семьи Суй. Он тоже учится быть таким же бессловесным. Казалось, он, как и старый жёрнов, обладает некой силой, способной спокойно и невозмутимо перемолоть всё, что угодно. Но этот человек не издавал ни звука. Вот он встаёт, разравнивает гладким деревянным совком горки фасоли на ленте транспортёра, на обратном пути бросает взгляд наружу за дверь и поднимает вверх совок. Следуя за его взглядом, Ли Чжичан видит руку с трубкой и с ленцой направляющегося к мельничке Цзяньсу. Вот, оказывается, кому махал Баопу — младшему брату. Цзяньсу сунул трубку в рот и вошёл. Баопу предложил ему табуретку, но тот садиться не стал.
— В тот день, когда ты пил вино, — начал Баопу, — я боялся, что напьёшься, дома тебя поджидал…
Сначала Цзяньсу сохранял улыбочку на лице, потом она разом исчезла. На лице проступила бледность, как в тот вечер на площадке. Свесив голову, он выбивал свою трубку. Помолчал, потом негромко проговорил:
— Дело одно есть. Когда это пришло мне в голову, очень хотелось прийти к тебе на беседу. Но в тот день я всю ночь пил, и на следующий день спать не ложился. Говорят, все глаза были красные. А потом этот порыв и произошёл. Не буду говорить об этом. Не хочется.
Баопу огорчённо поднял взгляд на Цзяньсу. И сказал, следя за скатывающимися с совка каплями:
— Ты всё-таки скажи. Разве ты не хотел обсудить это со мной?
— Тогда хотел, а теперь не хочу.
— И всё же скажи.
— Сейчас не хочу.
Братья замолчали. Баопу свернул сигарету и закурил. Цзяньсу тоже зажёг трубку. Мельничка наполнилась дымом. Клубы собирались слоями, а потом опускались ниже, на большой старый жёрнов. Тот медленно вращался и увлекал дым за собой. В конце концов синеватая завеса дыма скрутилась в трубочку и стала выходить через окошко. Сделав несколько затяжек, Баопу выбросил окурок:
— Разве можно не говорить, держать всё в себе? Если что приключается, нам, братьям, нужно это как следует проговаривать. Понятно, что дело серьёзное, иначе ты не был бы так взволнован. А важные дела тем более нельзя держать втайне от меня.
Цзяньсу побледнел ещё больше. Потом трубка у него в руке задрожала. Он с трудом спрятал её и тихо промолвил:
— Хочу отобрать у Чжао Додо фабрику.
Стоявший за окном Чжичан отчётливо слышал каждое слово. Как только Цзяньсу произнёс эту фразу, на мельничке раздался звонкий звук, будто переломился стальной прут. Он испугался, не случилось ли что с передаточными колёсами, но жёрнов продолжал вращаться как обычно. Баопу встал, его глаза, глубоко посаженные под нависшим, как скала, лбом, блеснули. Он чуть кивнул:
— Понятно.
— Фабрика всегда носила имя Суй. Она должна быть или моей, или твоей. — Взгляд Цзяньсу пронзал лицо брата.
Баопу помотал головой:
— Она ничья. Она валичжэньская.
— Но я могу заполучить её.
— Нет, не можешь. Нынче ни у кого такой силы нет.
— У меня есть.
— Нет! И думать забудь! Не забывай отца. Он сначала тоже считал, что фабрика принадлежит семье Суй. В итоге из-за этого ошибочного представления стал харкать кровью. Два раза ездил верхом платить по долгам, один раз вернулся, а во второй вся спина гнедого была в крови. Так в поле красного гаоляна и умер…
Дослушав до этого места, Цзяньсу с невнятным воплем ударил кулаком по табуретке. От боли он полусогнулся, держа табуретку двумя руками.
— Эх, ты! Эх, ты, Баопу… Не хотел говорить, но ты как назло заставляешь меня всё высказать! И сила, с которой ты нанёс мне поражение, чтобы погасить пылающий в моей душе огонь, подобна удару кулака в лоб. Но я не боюсь, можешь быть спокоен, я просто так не сложу руки. Ты хочешь, чтобы я всю жизнь просидел вот так на старой мельничке и слушал громыхающие стенания старого жернова? Не выйдет! Не этим должны заниматься члены семьи Суй! Старшее поколение семьи не было такими никчёмными… Я тебя слушаться не стану. Я уже не один десяток лет терплю. Нынче мне тридцать шесть, а я ещё не женат. У тебя была жена, но умерла. Ты должен жить лучше, чем любой другой, а ты с утра до вечера сидишь здесь, на мельничке. Ненавижу тебя! Ненавижу! Сегодня вот чётко и ясно говорю, ненавижу тебя за то, что ты с утра до вечера сидишь здесь…
Чжичан, замерев, стоял под окном. Он видел, как по лбу, по щекам Цзяньсу катились крупные, с горошину, капли пота.
Глава 4
В детских воспоминаниях Суй Баопу на фабрику отец заходил редко. Он предпочитал наедине со своими мыслями прогуливаться по пристани, глядя на отражающиеся в воде мачты, а к обеду возвращаться домой. Мачехе Хуэйцзы тогда было тридцать с небольшим, она всегда красила губы помадой и, отправляя еду в рот, не сводила глаз с мужа. Баопу переживал, что она съест и помаду. Красавица мачеха была дочерью богача из Циндао и любила пить кофе. Баопу её побаивался. Однажды в хорошем настроении она обняла его и поцеловала в лоб. Ощутив мягкость её тела, волнующуюся грудь, он опустил голову и не смел поднять глаз на её белоснежную шею. Лишь покраснел и пролепетал: «Мама». Она что-то буркнула в ответ. Потом он никогда её так не называл, но больше не боялся. Однажды он застал Хуэйцзы плачущей — она каталась по кану, захлёбываясь в рыданиях. Лишь гораздо позже он узнал, почему мачеха так расплакалась: её отца убили в Циндао за то, что он продал землю и фабрику, намереваясь обратить деньги в золото и бежать за границу. Баопу был так поражён, что слов не находил… Частенько он забирался один в кабинет. Там было множество картин-свитков на деревянных осях и книг без числа. На полках и на столе были расставлены тёмно-красные деревянные шарики, которые отливали красным, гладкие и прохладные на ощупь. А ещё была шкатулка — нажмёшь пальцем в одном месте, и раздаётся приятная музыка.