Чжан Тянь-и – Дождь: Рассказы китайских писателей 20 – 30-х годов (страница 75)
Но она только бормотала что-то невнятное и баюкала Цю-бао.
— Тебе приснилось, что твой сын умер? Поэтому ты и вскрикнула? — допытывался старик.
— Мне приснилась свежая могила, — ответила женщина.
Сюцай перестал расспрашивать, они снова уснули, и ей приснился еще более страшный сон: будто она ложится в эту могилу.
Зима кончилась. Под окном чирикали птички, словно напоминая молодой женщине, что пора собираться в обратный путь. Мальчика отняли у нее от груди и позвали монахов для совершения обряда отлучения. Теперь можно было разлучить сына и мать.
В тот день Хуан-ма с грустью спросила хозяйку:
— Она поедет в паланкине?
— За паланкин платить нужно. А где ей взять денег? Говорят, ее муженек даже на рис заработать не может. Пешком дойдет! — ответила жена сюцая, перебирая четки. — Да и дорога не дальняя, тридцать — сорок ли и я могу пройти. А у нее ноги куда крепче моих. За полдня и доберется до дому.
В день отъезда мать в последний раз одела Цю-бао. Из ее глаз лились ручьем слезы. Жена сюцая требовала, чтобы «мамой» он называл ее, а свою родную мать — «тетенькой», и мальчик не смел ее ослушаться.
«Прощай, любимый сыночек! Твоя новая мама будет хорошо обращаться с тобою, и, когда ты вырастешь большой, ты отплатишь ей добром. А меня… меня забудь!» — хотелось сказать ей, но, захлебываясь в слезах, она не могла произнести ни слова. Да и все равно полуторагодовалый ребенок не понял бы ее.
Сюцай тихонько подошел к матери Цю-бао и сунул ей десять двугривенных…
— Возьми! Здесь два юаня, — прошептал он.
Молодая женщина застегнула все пуговички на одежде Цю-бао и спрятала деньги за пазуху.
Тут же стояла и старуха.
— Я унесу Цю-бао, — сказала она. — А то он еще расплачется, когда ты будешь уходить.
Мать промолчала, но когда старая госпожа попыталась унести малыша, он стал отчаянно сопротивляться, изо всех сил колотил ее ручонками по лицу, и она вынуждена была отказаться от своего намерения.
— Ладно, пусть он еще побудет с тобой. Заберу его после завтрака.
Хуан-ма настойчиво уговаривала молодую женщину поесть:
— Ты уже две недели питаешься впроголодь. Выглядишь хуже, чем когда приехала сюда. Поглядела бы на себя в зеркало! Поешь хоть немного — идти ведь тридцать ли.
— Спасибо тебе на добром слове, — задумчиво проговорила мать Цю-бао.
День выдался чудесный. Солнце поднялось уже высоко над головой, а маленький Цю-бао все еще не хотел расстаться со своей мамой. Старая госпожа вырвала ребенка у нее из рук.
— Разрешите мне уйти после обеда, — взмолилась мать Цю-бао.
— Быстрей забирай свои вещи и убирайся! — злобно крикнула старуха. — Часом раньше или позже — все равно здесь не останешься!
Пока мать собирала свои вещи, Цю-бао громко плакал. Окончив сборы, мать взяла под мышку весь свой нехитрый скарб и двинулась в путь.
Выйдя за ворота, она снова услышала плач Цю-бао. Позади остались уже три ли, а в ушах ее продолжал раздаваться плач сына.
Дорога, озаренная лучами весеннего солнца, казалась бесконечной, как небо. На берегу реки мать присела. «Погрузиться бы навсегда в чистую, прозрачную воду», — подумала она. Но, отдохнув несколько минут, она встала и поплелась дальше. Солнце было в зените, когда она добралась до какой-то деревни. Ей встретился крестьянин, который сказал, что ей остается еще идти пятнадцать ли.
— Найди где-нибудь паланкин, дядюшка, — попросила она. — Я не могу дальше идти. — Она присела в беседке, у входа в деревню.
— Плохо себя чувствуешь?
— Да.
— Откуда ты идешь?
Молодая женщина ничего не ответила, только сказала:
— Я думала, сама дойду, а сил нет.
Крестьянин с сочувствием поглядел на нее и позвал двоих носильщиков с простым, грубо сделанным паланкином, без навеса.
Часа в три-четыре дня на узкой и грязной деревенской улочке появился паланкин. В нем лежала женщина с изможденным, сморщенным, как высохший лист, лицом. Глаза ее были полузакрыты, грудь почти не поднималась. Крестьяне провожали паланкин обеспокоенным взглядом. Ватага ребятишек, шумя и галдя, увязалась за носилками, точно в этом захолустье появилась бог весть какая диковина. Среди мальчишек был и Чунь-бао. Он тоже кричал, будто гнался за свиньей. Но, когда носильщики свернули в переулок, где жил Чунь-бао, он притих. У калитки его дома носильщики остановились. Чунь-бао протиснулся вперед, он не сводил глаз с женщины. Остальные ребята окружали паланкин плотным кольцом. Женщина спустилась на землю. Она и не догадывалась, что стоящий перед ней оборванный мальчуган с всклоченными волосами — ее сын.
И вдруг она громко зарыдала:
— Чунь-бао!
Испуганные мальчишки разбежались кто куда, а Чунь-бао горкнул в дом, к отцу.
Не говоря ни слова, женщина сидела в неосвещенной комнате. И муж молчал. Когда спустились сумерки, он тихо проронил:
— Сварила бы чего-нибудь!
Женщина подошла к бочонку, который стоял в углу.
— Нет риса, — послышался ее слабый голос.
Муж ухмыльнулся.
— Сразу видно, что ты жила в богатой семье. Весь наш рис уместится в коробе для сигарет.
Перед сном отец велел Чунь-бао лечь вместе с матерью.
Но мальчик стоял у очага и плакал. Мать подошла к нему и ласково сказала:
— Чунь-бао, сокровище мое!
Когда она попыталась погладить его, он уклонился.
— Не дичись, а то накажу, — пригрозил отец.
Мать долго лежала с открытыми глазами на грязных деревянных нарах; Чунь-бао спал рядом. Наконец задремала и мать. Во сне ей чудилось, будто возле нее дремлет Цю-бао. Она протянула руки, чтобы привлечь его к себе, и тут же проснулась. Чунь-бао спал. Мать крепко обняла его, а он, посапывая, уткнулся ей в грудь.
Ночь была безмолвная, холодная, как смерть, и казалось, не будет ей конца…
Е Цзы
ОГОНЬ
1
Лицо у помещика Хэ пепельно-бледное, крутые брови нахмурены, губы плотпо сжаты.
Волоча по полу туфли, он ходит взад и вперед по комнате. Во рту у него кальян; вода в кальяне бурлит, синий дымок выходит из ноздрей и, клубясь, рассеивается в воздухе.
Приближается середина осени. Темнота за окном вселяет в душу страх; па небе ни единой звездочки. Комната освещена маленькой лампочкой, стоящей на кушетке; крохотное пламя то и дело вздрагивает. Все вокруг погружено в тишину, лишь изредка слышится собачий лай, который болью отдается в сердце — словно предвещая недоброе.
Помещик злобно топнул ногой и посмотрел на женщину, лежавшую на кушетке, жену слуги Гао, по имени Хуа, по прозвищу Тыква.
— Ну что, спать ляжете? — кокетливо спросила она. — Напрасно думаете о всяких пустяках! Все равно никому не удастся вас провести.
— Дура! Что понимают бабы?! — разозлился помещик и опять заходил по комнате. Наконец лег рядом с женщиной, отложил трубку в сторону и, уставившись в потолок, попытался сосредоточиться. Но в голове царил хаос, трудно было отделаться от навязчивых мыслей. Хуа взяла трубку и разожгла ее для господина.
— Вот вы никогда меня не слушаете! А я ручаюсь, что этим людям ничего не удастся сделать. Цин Мин-лу чепуху болтает. Ничего особенного не случилось, зря всполошились. К чему волноваться и на всю ночь лишать себя покоя? — Она подала ему трубку.
Помещик ничего не ответил. Протянул руку за трубкой и ущипнул женщину за ягодицу.
— Ай! Хозяин, озорник вы этакий! — Хуа вильнула бедрами.
Помещик сделал несколько глубоких затяжек. Трубка еще не была докурена, а им снова овладели мрачные мысли. Он заворочался, поднялся с кушетки и, охваченный беспокойством, нервно зашагал по комнате.
Ему казалось, что в деревне не все ладно. Пожалуй, последние события нарушат планы, которые он вынашивал вот уже два года. Эти негодяи просто бесчинствуют. В прошлом году они себе такого не позволяли… Надо насчет этого с кем-нибудь посоветоваться, что-то предпринять. И он велел Хуа позвать Ван Ди-синя.