Чулпан Тамга – УНГКУ (страница 16)

«Слушай… просто слушай…»

Айан остался один. Снова один. Но одиночество его теперь было совершенно иным. Оно не было пустым, выжженным, враждебным. Оно было наполнено. Наполнено звуком. Тишиной, которая была музыкой. Песнью леса, его дыханием, его жизнью. Он глубоко, полной грудью вздохнул, и впервые за многие дни, недели, maybe even years, холодный воздух показался ему не враждебным, а живительным, чистым и по-настоящему свежим.

Он посмотрел на ту самую тропинку, что указал ему Шепотник. Она вела вглубь самой чащи, туда, где лес смыкался особенно плотно, образуя темный, почти непроницаемый зеленый тоннель. Он не знал, куда она выведет. К Перевалу Двух Ликов? К пещере? Или просто к новому испытанию? Но он знал, что теперь будет идти иначе. Не так, как шел раньше.

Он ступил на мягкий, упругий, как ковер, мох и пошел. Не бежал, не пробивался с силой. Он шел медленно, осторожно, стараясь слушать. Шепот ветра в иголках кедра. Глухое бормотание невидимого ручья подо льдом и снегом. Ритм собственного сердца, который наконец-то бился ровно и спокойно.

И лес, до этого враждебный, замкнутый, обманывающий, словно принял его. Ветви больше не хлестали его по лицу, а мягко, почти ласково расступались перед ним. Тропа не исчезала, не петляла бессмысленно, а вела его все дальше и дальше, в самую сердцевину древней, дремлющей тайги, навстречу новым испытаниям.

Айан шел, и в его душе, вывернутой наизнанку голосами и очищенной встречей с Хранителем, медленно, по капле, как тающий снег, начинало прорастать семя нового, еще хрупкого понимания. Путь – это не линия на карте, не расстояние между двумя точками. Это состояние души. Это готовность меняться, слышать, принимать. И чтобы дойти до цели, чтобы найти тех, кто живет под камнем, нужно было сначала, самое главное и самое трудное, найти и принять самого себя.

А где-то впереди, за многими днями этого нового пути, его уже ждал Перевал Двух Ликов и новые, еще более трудные и безжалостные испытания.

Глава 8 Перевал Двух Ликов

Лес Голосов отпустил его не сразу, неохотно, словно не желая расставаться с тем, кто наконец-то научился его слушать. Еще несколько дней Айан шел по его запутанным, невещественным тропам, но теперь он шел не как пленник, а как гость, принявший правила дома. Он не боролся с шепотом из-за спины, а прислушивался к нему, и шепот этот терял свою зловещую силу, превращаясь в фон, в невнятный гул жизни. Он слушал. И лес, в ответ, открывал ему свои сокровенные тайны. Он показывал ему скрытые родники с водой, сладкой и живительной, даже в лютый мороз, воду, что пахла мхом и глубиной. Выводил на поляны, где под снегом, будто спрятанные самою землей, скрывались сухие, но питательные ягоды вороники, словно угольки, тлеющие в белой пепле. И однажды утром, раздвинув завесу из колючих еловых лап, тяжелых от инея, Айан увидел, что лес закончился.

Перед ним открывалась грандиозная, леденящая душу панорама. Он стоял на краю высокого уступа, а внизу, застывшая в ледяном безмолвии, лежала обширная межгорная долина. И посреди нее, подобная гигантскому разлому в самом теле мира, вздымалась в небо гряда острых, черных, как вороново крыло, скал. Это был Перевал. Но не просто горный проход. Это было нечто иное, живое и древнее.

Две исполинские скалы, стоящие по обеим сторонам узкого, занесенного снегом прохода, имели удивительную, почти скульптурную форму, будто их высек не ветер, а чья-то могущественная рука. Одна, что справа, напоминала лицо, искаженное беззвучным, почти истерическим смехом. Широкий рот, растянутый в неестественной ухмылке, глубокие впадины глаз, словно взирающие на мир с вечной, горькой насмешкой. Другая, слева, была его зеркальным, но оттого еще более жутким отражением – тем же контуром, но с выражением бездонной, леденящей скорби. Глаза ее были закрыты, из-под сомкнутых век струились ледяные наплывы, похожие на слезы, а рот был скривлен в немом, отчаянном крике.

Перевал Двух Ликов. Айан слышал о нем. Слышал шепотом, с оглядкой, как говорят о месте, где кончается одна реальность и начинается другая, где тропы, протоптанные людьми, обрываются, и начинаются тропы, проторенные духами. И теперь, глядя на эти каменные лики, он вспомнил легенду. Ту самую, что рассказывала мать, сидя у огня и плетя свою бесконечную, таинственную вязь из слов и образов, вязь, в которой он тогда не видел никакого смысла.

«В давние времена, когда мир был молод и гибок, а люди еще помнили язык зверей и умели разговаривать с ветром, жили два брата-близнеца. Они были так похожи, что даже родная мать порой не могла их различить, и для нее они были единым целым. Но души их были столь же различны, как день и ночь, как солнце и беззвездная полночь. Один из братьев, которого звали Кутуй, видел в мире только хорошее. Утреннюю росу он называл слезами радости небес. Проливной дождь – песней туч, умывающих землю. Даже в укусе змеи он находил мудрость, ибо она учила осторожности и уважению. Его сердце было легким, как пух полярной куропатки, и смех его звенел, как ручей весной, разбивающий зимние оковы. Другой же, Кутур, видел лишь плохое, ибо его взгляд был затуманен болью. В росе он видел предвестие гнили, в дожде – гнев духов, а в змеином укусе – подтверждение всеобщей злобы и коварства. Его сердце было тяжелым, как валун, вмерзший в вечную мерзлоту, а глаза всегда были полны слез, ибо мир казался ему огромной, неисцелимой раной. И пришла к ним смерть. Не жестокая и внезапная, а тихая, как вечерний сумрак, как последний вздох угасающего костра. И встала она перед ними и сказала: «Пора. Ваши земные пути завершены». Но братья посмотрели друг на друга и поняли, что не могут идти вместе. Кутуй не мог последовать в мир, где, как он думал, царит вечный плач и уныние. А Кутур не мог ступить в мир бесконечного, по его мнению, легкомысленного смеха. Их пути разошлись навеки. Дух Смеха, Кутуй, ушёл в Верхний мир, к светлым богам, где радость льется через край. Дух Плача, Кутур, спустился в Нижний мир, к теням предков, где, как он верил, можно было выплакать всю скорбь мира, всю его несправедливость. А на границе миров, там, где их дороги окончательно разошлись, они оставили свой образ – два каменных лика, обращенных друг к другу и в то же время в вечном развороте. Чтобы напоминать каждому путнику, каждому, кто осмелится ступить за грань: каждый путь – это и радость, и горе. И чтобы пройти дальше, нужно принять и то, и другое, впустить их в свое сердце. Ибо тот, кто ищет лишь смеха, становится пустым и легкомысленным, его душа высыхает. А тот, кто видит лишь слезы, превращается в камень от горя, его сердце покрывается льдом».

Стоя перед этим исполинским памятником вечного выбора, Айан почувствовал, как по его спине пробегает холодок, не имеющий отношения к колючему морозу. Это был холод осознания, страх перед внутренней бездной, которую ему предстояло перейти. Он понял, что это не просто красивая метафора, придуманная стариками у костра. Это – испытание. Суровый и беспристрастный порог. И чтобы перешагнуть его, ему предстоит заплатить свою цену, и цена эта – часть его самого.

Он начал спуск в долину. Дорога была крутой и опасной, усыпанной обломками камней, скрытыми под ненадежным покровом снега. Каждый шаг мог стать последним. Ветер здесь дул с обеих сторон перевала, сталкиваясь над его головой в непримиримой, вековой схватке. Он свистел в ущелье, завывал в расщелинах, и Айану чудилось, что это не просто ветер – это два голоса, два брата, все еще спорят, все никак не могут найти согласия, и их вечный спор вымораживает саму душу этой долины.

Он дошел до самого подножия каменных исполинов и остановился, запрокинув голову. Узкий проход, заваленный снегом, зиял перед ним, как вход в иное измерение, как пасть каменного зверя. Воздух здесь был густым, мерцающим, словно насыщенным мельчайшими кристаллами не энергии, но самой древней магии. Тишина стояла абсолютная, давящая, звенящая в ушах оглушающим гулом. Даже ветер, яростный секунду назад, умолк, затаив дыхание, замер в ожидании.

Айан сделал первый шаг в теснину. Снег хрустнул под его ногой, и этот звук прозвучал громче любого выстрела.

И мир перевернулся.

Не физически, не в пространстве. Его не швырнуло, не ударило. Пространство вокруг него дрогнуло, поплыло, как отражение в воде, в которую бросили камень. Скалы, снег, свинцовое небо – все смешалось в калейдоскопе бесформенных красок и звуков, закрутилось воронкой, втягивая его в свою сердцевину. Айан почувствовал приступ тошноты и головокружения, его вырвало из привычной, твердой реальности и швырнуло в водоворот чего-то запредельного, не имеющего ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего.

Когда мир снова обрел форму, он стоял не в ущелье. Он стоял в стойбище.

Но это было не то стойбище, которое он покинул, не «У Серого Озера» с его пропахшими дымом чумами и вечным ощущением борьбы за выживание. Оно было… иным. Ярким, полным жизни, смеха и какого-то невыносимо сладкого покоя. Солнце светило по-летнему тепло и ласково, его лучи золотили вершины чумов. Дети с визгом гоняли по протоптанным улочкам собак, женщины, сидя кружком, выделывали шкуры, и их голоса, перекликаясь, звенели, как медные колокольчики. Воздух был густым и сладким от запаха дыма, вареного мяса и хвои – не едкий дымок кочевий, а аромат сытости и дома.