Чулпан Тамга – Колодец желаний. Исполнение наоборот (страница 54)

Лёша вылез из-под стола, удивлённо посмотрел на неё, потом на схему, приклеенную скотчем к монитору. — Откуда ты знаешь про синий провод?

— Чувствую, — коротко сказала Вера и отвернулась.

Лёша перевёл взгляд на Артёма, ожидая объяснений. Тот лишь пожал плечами. Объяснять, что после синхронизации они иногда ловят обрывки восприятия друг друга — не слышат мысли, а скорее ощущают фоновый шум намерений, сенсорные отголоски, — было бессмысленно. Это и так звучало как бред. Но работало. И сейчас это было их главным преимуществом.

— Ну ладно, — пробормотал программист, покорно переставил паяльник. — Чёртовы экстрасенсы. Значит, канал работает. Основная нагрузка ляжет на «МЕЧТАтель» и на вас. В 23:45 по-местному, в момент начала официального предновогоднего обращения мэра, мы запускаем протокол «Благодарение». По сути, мы открываем обратный клапан. Колодец начнёт не забирать, а… транслировать. Всё, что уловит Вера через Морфия и усилит через себя, Артём пропустит через ядро системы и выплеснет обратно в Эфир. Но не как сырой, неструктурированный сгусток, а как… структурированный паттерн. Как наше «коллективное спасибо». Или коллективную просьбу. Смотря как посмотреть.

— А если Левин ударит раньше? — спросила Вера, застёгивая пряжку на ремне портативного блока питания. Устройство, размером с пачку сигарет, должно было подпитывать её связь с Морфием, если её собственной энергии не хватит. Выглядело жалко, но, как уверял Лёша, держало заряд на шесть часов непрерывной работы. Надеяться, что шесть часов хватит.

— Тогда, — сказал Артём, глядя на карту энергопотоков над площадью, которая мигала разноцветными точками, — мы импровизируем. Его установка на фабрике — это излучатель направленного действия. Он будет пытаться заглушить естественный резонанс колодца своим сигналом, своим паттерном «сырого хочу». Наша задача — не дать ему это сделать. Наложить наш паттерн поверх его. Создать интерференцию.

— То есть устроить драку двух радиостанций на одной частоте, — резюмировала Вера, щёлкнув последним замочком. — Пока весь город будет загадывать желания, мы с тобой устроим эфирную войну.

— В общих чертах, да.

— Весело, — она ухмыльнулась, но в улыбке не было веселья. Была готовая, острая как бритва решимость. — Ничего, я к дракам привыкла.

Дверь в отдел распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и Стаса Воробьёва. На нём был тот же потрёпанный жилет, но сегодня к привычному запаху трубочного табака и старой бумаги добавился устойчивый аромат чего-то крепкого и алкогольного — видимо, «лекарства для нервов», как он сам это называл. Он окинул взглядом их приготовления, кивнул, будто ставил галочку в невидимом чек-листе.

— Время? — спросил он хрипло.

— Шестнадцать тридцать, — ответил Артём.

— Час «Ч» в двадцать три сорок пять, — напомнил Стас, хотя они и так знали это наизусть. — До этого времени вы свободны. Вернее, нет. Вы идете в город. Последний обход контрольных точек. Проверить датчики, которые мы вчера кое-как расставили вокруг площади. Убедиться, что резервные линии связи не перебиты какими-нибудь праздничными гирляндами или пьяными гражданами, решившими забраться на столб. И… посмотрите на него. На город. Просто посмотрите.

— С какой целью? — спросила Вера, натягивая кожаные перчатки с вшитыми контактами. Перчатки жали, но это был необходимый дискомфорт.

— Цель? — Стас усмехнулся, и его усталое лицо на мгновение стало похоже на старую карту, испещрённую морщинами-дорогами. — Чтобы помнить, что защищаете. А то тут, среди схем, протоколов и мигающих лампочек, легко забыть. Это не просто система. Не просто «городская инфраструктура». Это люди. Идиоты, сволочи, наивные мечтатели, зашарпанные жизнью старики, дети, которые ещё верят в деда Мороза… наши. Все, кто сегодня будет стоять на этой площади и ждать чуда. Даже если они сами в это не верят. Они будут ждать. Идите. В восемнадцать ноль-ноль — обратная связь здесь. Удачи. И… постарайтесь не подраться друг с другом по дороге. Энергию поберегите.

Он развернулся и ушёл, оставив после себя тяжёлое, насыщенное молчание, в котором гудели вентиляторы «МЕЧТАтеля» и щёлкали реле.

Артём вздохнул, взял свой планшет, запасную пару аккумуляторов и накинул пальто. Оно было обычным, немодным, тёмно-серым, но в одном из внутренних карманов лежала пачка бланков для экстренных протоколов и маленький, самодельный стабилизатор поля. — Пойдём?

— А куда деваться, — сказала Вера, поправила шарф, закинула сумку через плечо. Морфий на её плече слегка пошевелился, и медные искорки в его глубине вспыхнули чуть ярче.

«Пахнет снегом»,

— прозвучал в воздухе его голос. Тихий, задумчивый, без привычной ехидны.

«И страхом. И надеждой. И глинтвейном. И мокрым асфальтом под колёсами “скорайки”. Обычное дело. Будет что послушать»

.

Они вышли из отдела, прошли по длинному, пустынному коридору, миновали пост охраны, где Дядя Петя, не отрываясь от кроссворда, лишь кивнул им, и оказались на улице. Холод ударил в лицо, свежий, резкий, несущий в себе аромат предпраздничного города.

Улицы Хотейска в последний день года напоминали организм, охваченный лихорадкой. Температура падала, но город горел изнутри — мигающими гирляндами, распродажами в витринах, торопливой суетой прохожих с огромными пакетами и нарядными ёлками на санках. Воздух был густым, почти осязаемым: пар, вырывающийся из-под люков, смешивался с запахом жареных каштанов и сладкой ваты, перебивался резкими нотами выхлопных газов и сладковатым дымком от глинтвейна. Звуки сливались в непрерывный, низкочастотный гул: гудки машин, обрывки музыки из кафе, смех, перебранки, плач детей, далёкий вой сирен. И над всем этим — настойчивый, ритмичный бой барабанов со сцены на площади, где уже началась предновогодняя программа.

Артём и Вера шли бок о бок, но не вместе. Между ними оставалась дистанция в полшага, необходимая, чтобы не касаться друг друга случайно. Прикосновения после синхронизации были… слишком интенсивными. Как будто кожа потеряла защитный слой, и теперь каждое соприкосновение передавало целый пласт ощущений, воспоминаний, эмоциональных отзвуков. Это было полезно для работы. И невыносимо для личного пространства.

Первая контрольная точка находилась в узком, тёмном переулке за ратушей, куда редко заходили туристы. Здесь пахло мочой, снегом и старым камнем. Датчик, замаскированный под облупившуюся водосточную трубу, должен был мониторить фоновый уровень «эмоционального шума». Артём присел на корточки, стряхнул снег с панели, достал планшет, запустил диагностику. Экран осветил его сосредоточенное лицо голубоватым светом. Цифры плясали на дисплее — показатели были высокими, что ожидаемо, но пока в пределах нормы. Волнение, предвкушение, усталость от года.

— Норма, — сказал он, поднимаясь и отряхивая ладони. — Эмоциональный фон на уровне 7.3 по шкале Воробьёва. Пик ожидается к одиннадцати вечера. Следующая точка на крыше «Аркадии». Там стоит широкополосный приёмник.

Вера, прислонившись к холодной кирпичной стене, смотрела не на него, а в конец переулка, где открывался вид на главную ёлку площади. Огни гирлянд отражались в её зелёных, немного раскосых глазах, делая их нереально яркими, как у кошки в свете фар.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она вдруг, не глядя на него. Голос её был ровным, почти бесстрастным, но Артём почувствовал лёгкую рябь в том самом фоновом канале, что связывал их теперь. — Я всегда ненавидела этот день. Все эти натянутые улыбки, обязательное, упакованное в блёстки счастье. Для меня Новый год был днём, когда всеобщая фальшь и самообман достигали пиковой концентрации. Идеальный день для расследования. Все пьяны, все откровенны, все совершают глупости. Золотая жила.

— А сейчас? — спросил Артём, пряча планшет во внутренний карман. Он уже знал ответ, но хотел услышать слова. Слова были якорями.

— А сейчас я слушаю этот шум, — она коснулась виска, где под кожей теперь тихо жужжал имплантированный передатчик. — И понимаю, что фальшь — это только верхний слой. Как жирная пенка на варенье. Её можно снять, и она противная. А под ней… там есть и искренность. Глупая, наивная, смешная, но настоящая. Желание, чтобы хоть на одну ночь всё было хорошо. Чтобы дети смеялись, а не плакали. Чтобы в доме пахло мандаринами и ёлкой. Чтобы не было больно. Оно такое… хрупкое. Как ёлочная игрушка. И его так много. Его тысячи. И все они сейчас льются сюда, на площадь, в этот чёрный колодец.

Она говорила тихо, почти шёпотом, и Артём чувствовал не столько её слова, сколько эмоциональный оттенок за ними — не сентиментальность, а некое удивлённое, почти научное признание.

— Да, — просто сказал он. — Поэтому мы и делаем то, что делаем. Не для того, чтобы сохранить систему. А чтобы эта хрупкость не треснула под чужим сапогом.

Она повернула голову, посмотрела на него. В полутьме переулка её лицо было почти невидимо, видны только глаза да белое облачко дыхания. — Ты всегда так думал? Или это твои правила диктуют тебе эту мысль?

Артём задумался. Раньше он бы ответил сразу, цитатой из регламента. Сейчас он копнул глубже. — Правила появились потом. А сначала… сначала было просто желание. Очень конкретное. Чтобы мама вернулась. А когда оно не сбылось, когда колодец выдал мне вместо мамы направление на работу в ИИЖ через десять лет, появилась другая мысль. Если нельзя сделать чудо для себя, нужно хотя бы сделать так, чтобы чужие чудеса не превращались в кошмары для других. Это тоже своего рода защита. Просто очень… бюрократизированная.