Чулпан Тамга – Колодец желаний. Исполнение наоборот (страница 50)

— Это и есть то, что нам нужно, — пробормотала Вера, закуривая. Дрожь в руках была не только от холода. — Не громкое. Тихое. Настоящее. Отфильтруй крик. Ищи шёпот.

«А если его нет? Если город уже весь состоит из крика и тишины между криками?»

— Тогда мы все умрём под красивый салют, — цинично ответила она себе и Морфию. — Ищи.

Она пошла, не имея плана. Куда идти, чтобы услышать «шёпот города»? В архив? К Деду Михаилу? Её ноги сами понесли её в сторону Старого Пригорода, туда, где город был меньше, тише, человечнее.

Она шла по узким, искривлённым улочкам, где деревянные дома щерились облупившейся резьбой, а из труб вился тёплый, печной дымок, пахнущий берёзовыми поленьями. Здесь ещё не проснулись. В одном окошке горел свет — на кухне, наверное, кто-то рано встал, чтобы приготовить праздничный торт. Вера остановилась, прислушалась. Морфий натянулся струной.

«...чтобы у внучки всё получилось... чтобы тесто поднялось... чтобы они приехали...»

Не слова, а смутные, тёплые обрывки заботы, смешанные с лёгкой тревогой. Не желание-требование. Желание-забота. Один кирпичик.

Она шла дальше. Возле колонки с водой, уже почти архаичной, стоял бородатый мужчина в телогрейке, умывался ледяной водой, громко фыркая. От него волной шла усталость и... удовлетворение?

«...всё, смена закончена, теперь домой, к ним, за стол... главное, чтобы транспорт ходил...»

Ещё кирпичик. Простой. Человечный.

Возле маленького магазинчика «Всё для дома» стояла пожилая женщина, разгружая ящики с мандаринами. От неё исходило упрямое, стоическое

«...надо, значит надо... детям помочь... хоть немного, но своё...»

И снова — не «хочу миллион», а «хочу справиться». Ещё один.

Вера шла, и постепенно, сквозь привычный для неё фон лжи, раздражения и мелких склок, который улавливал Морфий, начала проступать другая мелодия. Не громкая, не весёлая. Сбивчивая, как сердцебиение уставшего человека. Но она была. Желание, чтобы близкие были здоровы. Чтобы хватило сил. Чтобы мир не рухнул в очередной раз. Чтобы праздник, несмотря ни на что, удался.

Это не было мощным, единым потоком. Это были тысячи, миллионы отдельных, слабеньких ручейков, большинство из которых даже не осознавались как «желания». Они были просто частью жизни, её фоном. Как шум города. И именно этот шум, этот гул повседневности, а не громкие заявки в Колодец, и был тем самым «мы».

Но как это ухватить? Как превратить этот гул в чёткий сигнал? Вера подняла голову. Она вышла на небольшую площадку, где стояла старая, покосившаяся качель. И тут она увидела её — Бабулю с котом. Старушка, аккуратная, в платочке, медленно шла по своему ежедневному маршруту к колодцу. Вера замерла, наблюдая. Бабуля подошла к колодцу, достала из сумки не корочку, а целую булку хлеба. Аккуратно разломила её пополам. Одну половину бросила в чёрную прорубь колодца, прошептав что-то. Другую — раскрошила и бросила на землю прилетевшим голубям.

И тут Вера почувствовала это. Не через Морфия. Сама. Волну... ничего. Совершенной, кристальной пустоты желания. Не отсутствия, а чистоты. Бабушка ничего не просила для себя. Она... благодарила. Или просто делилась. Это действие было настолько простым, настолько лишённым какого-либо эгоизма, что оно резонировало с Эфиром не как запрос, а как... камертон. Оно не вызывало отклика-исполнения. Оно настраивало пространство вокруг, делая его чуть устойчивее, чуть спокойнее.

«Вот он, — прошелестел Морфий, и в его «голосе» впервые не было сарказма. Было изумление. — Якорь. Она — живой якорь. Её ритуал — не желание. Это... противовес».

Вера медленно подошла к старушке, когда та закончила и повернулась, чтобы идти обратно.

— Здравствуйте, — тихо сказала Вера.

Бабуля подняла на неё ясные, совсем не старческие глаза.

— Здравствуй, милая. Холодно сегодня. Ты к Колодцу?

— В каком-то смысле. Я... я пытаюсь понять, как он работает.

— А он и не работает, — улыбнулась старушка, поглаживая рыжего кота, свернувшегося у её ног. — Он просто есть. Как река. Люди кидают в него свои камушки-желания, а он несёт их куда надо. Иногда на мель, иногда в омут, иногда в море. Моя задача — просто иногда кинуть хлеба, чтобы рыбкам было что поесть в этой реке. Чтобы не одичала она совсем.

И она пошла своей дорогой, оставив Веру стоять в ошеломлении. Простая метафора. Но в ней была бездна смысла. Колодец — не автомат. Он — стихия. И управлять стихией нельзя. Но можно... направлять её, создавая течение. Ритуал старушки создавал слабое, но постоянное течение добра, благодарности, которая не требовала ничего взамен. Это и был «общий шёпот» в его чистейшем виде — не просьба, а дар.

Вера поняла, что ищет не один громкий голос. Она ищет способ усилить, сфокусировать это тихое, разрозненное течение. Сделать так, чтобы в реку желаний в новогоднюю полночь влился не яд, а чистый, мощный поток этого самого «благодарения», этого «желания-дара». Чтобы он пересилил, смыл вирус Левина.

У неё появилась идея. Безумная, как и всё в этот день. Она достала телефон и набрала номер «Дыни».

— Денис, это Полякова. Срочно. Мне нужен доступ ко всем публичным городским чатам, форумам, группам в соцсетях. Не к официальным, к тем, где люди просто болтают. И возможность отправить в них одно сообщение от анонимного «друга Колодца».

— Вера, ты в курсе, что это почти взлом? — испуганно прошипел «Дыня» в трубку.

— Более чем. Делай. И приготовься бегать. У нас есть чуть больше двадцати часов, чтобы запустить цепную реакцию. Реакцию благодарности.

Она положила трубку и, впервые за этот долгий, бесконечный день, позволила себе слабую, усталую улыбку. План был безумен. Но он был. И в этом уже была победа. Теперь нужно было найти Артёма и объяснить ему, что вместо одного чёткого сигнала им придётся работать с целым хором, которого ещё нужно собрать по всему городу.

ГЛАВА 16: ТЕОРИЯ БОЛЬШОГО ВЗРЫВА ЖЕЛАНИЙ

1.

Следующие восемнадцать часов в ИИЖ напоминали не подготовку к операции, а попытку пересобрать самолёт в полёте, когда пилоты уже видят в иллюминаторе гору.

Отдел контроля материализации превратился в командный центр. Стелс-проект «Благодарение», он же «Протокол В», не существовал в регламентах. Его пришлось выдумывать на ходу, скрепляя скотчем, проводами и отчаянной надеждой. В воздухе висела густая смесь запахов: перегретого процессора, свежей распечатки, холодной пиццы и человеческого пота.

Артём Каменев, «проводник», стоял в эпицентре этого хаоса, но его личный хаос был строго структурирован. Перед ним на трёх огромных мониторах цвели как инопланетные сады схемы: архитектура ядра системы Колодца, карты энергопотоков Хотейска, интерфейсы, которые программист Лёша и его команда пытались на лету переписать.

— Не пойму, как подключиться к «сущности», если мы даже не знаем, какой у неё API! — кричал Лёша, срывая наушники. Его лицо было сальным, глаза красными. — Мы можем получить доступ к логирующему слою, к буферам, к перенаправлению потоков... но всё это — железо и софт! А вы говорите про «предложение идеи»! Это как пытаться объяснить теорию относительности микроволновке, посылая ей Морзе!

— Микроволновка выполняет функцию разогрева, — не отрываясь от экрана, ответил Артём. Его пальцы летали по клавиатуре, внося правки в код модуля-переводчика. — Она не понимает теорию, но она реагирует на команды. Ядро Колодца выполняет функцию моста. Оно обрабатывает паттерны желаний. Мы не можем объяснить ему философию. Мы можем подать ему новый паттерн. Сильный, чистый, структурированный. И надеяться, что он распознает его как более... релевантный, чем вирус Левина.

— Паттерн из чего? — в сердцах спросил Лёша. — У нас есть горы данных, но они все — одиночные желания! «Хочу машину», «хочу любви», «хочу, чтобы теща сдохла»! Где вы найдёте паттерн «по-нашему» в этой каше?

— Не в данных, — раздался голос с порога. — В людях.

Вера Полякова, «резонатор», стояла в дверях, опираясь о косяк. Она выглядела так, будто прошла через бетономешалку: волосы были собраны в безумный пучок, под глазами — фиолетовые тени, но в самих глазах горел холодный, сфокусированный огонь. Рядом с ней, как тень, держалась Любовь Петровна с толстой папкой под мышкой. Морфий, сидевший на плече Веры, сегодня имел странный вид: его обычная аморфность казалась чуть более плотной, а в глубине тёмной массы иногда проблескивало что-то тускло-медное, как отблеск старой монеты.

— Люди — источник, — повторила Вера, входя в комнату. — Данные — это трупы. Нам нужен не архив. Нам нужен... прямой эфир. Пульс. То, что они чувствуют прямо сейчас, в канун Нового года. Страх, надежду, усталость, злость, любовь к этому дому. Смесь всего. Из этого и надо ткать наш паттерн.

Артём оторвался от монитора, смотря на неё.

— Вы нашли способ?

— Не я. Морфий. И Любовь Петровна. — Вера кивнула на старушку. — Мы провели утро в архиве. Смотрели не на исполненные желания, а на... отказы. На те запросы, которые система отклонила как «нереализуемые», «противоречивые» или «избыточно эмоциональные».

Любовь Петровна осторожно положила папку на свободный угол стола, заваленного проводами.

— Это особая категория, — сказала она своим тихим, ровным голосом. — Их не стирают. Их помечают грифом «ЭФ» — «Эмоциональный Феномен». Считается, что они несут в себе слишком сильный, неоформленный заряд, который может нарушить баланс. Чаще всего это желания детей, стариков, людей в состоянии крайнего отчаяния или... чистой, неиспорченной радости. То, что нельзя втиснуть в рамки «умеренного улучшения жизненных условий».