Чулпан Тамга – Колодец желаний. Исполнение наоборот (страница 47)

— Мы знаем Устав, — мягко, но непреклонно перебила его начальница архивного отдела, немолодая женщина с шиньоном и острым взглядом. Это была Любовь Петровна, но сейчас она выглядела не как добрая фея архива, а как инквизитор, оценивающая дрова для костра. — Вопрос в другом. Вы утверждаете, что эта установка способна «заразить» Колодец. На каком принципе? Технически. Не на каком параграфе, а на какой физике процесса.

Артём замялся. Язык отчётов вдруг оказался беспомощным, как тупой нож. Как объяснить принцип «вируса идеи» на сухом канцелярите? Он видел схему, чувствовал её абсурдную логику, но слова застревали где-то между горлом и разумом.

— Установка не просто усиливает желания, — начала говорить Вера.

Все головы повернулись к ней. Она стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, руки скрещены на груди. На ней не было бейджа, её кожаная куртка и взлохмаченные рыжие волосы резко контрастировали с казённой обстановкой. До этого момента она молчала, и многие считали её просто немым приложением к Каменеву — психологом, наблюдателем, кем угодно. Теперь же её голос, низкий и ровный, разрезал затхлый воздух зала.

— Она их перерабатывает, — продолжила Вера без тени обычной язвительности. Она говорила как аналитик, докладывающий о рыночных тенденциях, но в каждом слове чувствовалась стальная пружина. — Оператор, известный как Кирилл Левин, действует по принципу алхимика-селекционера. Он собирает сырые, необработанные, чаще всего эгоцентричные желания, отбракованные или проигнорированные нашей системой. Затем, используя гибридную технологию, часть которой основана на старых, нестандартизированных принципах, он их... скрещивает. Очищает от «примесей» — страха, сомнений, этических ограничений. И выращивает некий конгломерат. Квинтэссенцию голого, всепоглощающего «ХОЧУ».

В зале повисла тишина, настолько густая, что был слышен тихий гул вентиляции. Даже чаепитие прекратилось.

— Квинтэссенцию... - медленно повторил начальник отдела кадров, пухлый мужчина с добрым лицом, похожий на большого кота. — Вы хотите сказать, что он создал... новое желание? Синтетическое? Но это же...

— Не совсем новое, — покачала головой Вера. Она сделала шаг вперёд, к столу. Её движения были уверенными, как будто она выступала здесь каждый день.

Она не боится их

, с удивлением подумал Артём.

Она видит их насквозь, и её не пугают их титулы.

— Он создал идею желания. Идеальную, утопическую для его мировоззрения формулу: «ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЁ БЫЛО ПО-МОЕМУ». Без оговорок. Без «но». Без «если». Эта идея записана в энергоинформационную матрицу кристалла-резонатора. В момент, когда через Колодец пройдёт максимальный поток обычных, эмоционально заряженных желаний, он выпустит эту матрицу. Она прицепится к ядру Колодца как вирус к клетке. И после этого любой запрос, проходящий через систему, будет интерпретироваться через эту призму. Буквально. Без адаптации. Хочешь миллион — получишь падающую с неба пачку купюр, которая задавит троих прохожих. Хочешь любви — получишь одержимого маньяка. Хочешь мира — получишь всеобщий ступор.

Она замолчала, дав словам осесть. В зале начался ропот, похожий на шум прибоя перед штормом.

— Фантастика! — фыркнул начальник логистики, отодвигая кружку. — Желание — это не компьютерный код! Его нельзя «записать» и «внедрить»! Это живой, спонтанный...

— А почему нет? — неожиданно встряла Любовь Петровна. Все взгляды переметнулись на неё. Она сидела прямо, её тонкие пальцы с жёлтыми от времени пятнами перебирали край папки, лежащей перед ней. — Мы же сами классифицируем желания, присваиваем им коды, оцениваем их энергопотенциал. Мы давно превратили живую эмоцию в данные для «МЕЧТАтеля». Левин просто пошёл дальше по пути, который мы же и проложили. Он не классифицирует. Он... синтезирует. Создаёт эталон. Идеал, с его точки зрения.

— Идеал хаоса, — мрачно добавил Стас, не отрывая глаз от бумаг. Но его пальцы перестали водить по строчкам. Они сжали край листа.

— Именно, — кивнула Вера. — Но здесь ключевой момент, который все упускают. Он — не причина болезни. Он — симптом. Яркий, опасный, гнойный симптом той самой болезни, от которой, как он считает, он лечит.

Теперь на неё смотрели уже не со скепсисом, а с настороженным, неприятным интересом, с каким смотрят на хирурга, вскрывающего нарывы.

— Объясните, — коротко бросил Стас, подняв на неё глаза. В них Артём увидел не усталость, а острую, хищную внимательность.

— Он прав в одной простой и страшной вещи, — сказала Вера, и её голос на секунду дрогнул, выдав колоссальное внутреннее напряжение. — Наша система... она даёт сбой. Не технический. Этический. Мы созданы, чтобы исполнять желания. Но в погоне за безопасностью, за предсказуемостью, за отсутствием жалоб и судебных исков... мы научились их кастрировать. Мы берём яркую, живую, иногда нелепую и опасную мечту и превращаем её в... в социальный пакет. В грамоту «Лучшему сотруднику». В выигрыш в лотерею на пятьсот рублей. Мы выхолащиваем саму суть чуда — его непредсказуемость, его способность перевернуть жизнь, а не просто слегка подправить её курс. Люди это чувствуют на уровне инстинкта. Они разочаровываются. Их желания мельчают, становятся потребительскими, словно они заказывают еду в приложении: «хочу счастья, но без глютена и с доставкой до двери». А когда появляется кто-то, кто предлагает им «настоящее» чудо, пусть и в виде кошмара, пусть за неимоверную цену... они идут за ним. Потому что любое, даже самое уродливое чудо, лучше, чем его безопасная, пластиковая подделка.

Она обвела взглядом зал, бросая вызов молчанию, и этот взгляд был подобен лезвию.

— Кирилл Левин — не сумасшедший маньяк в вакууме. Он — зеркало. Зеркало, в котором с кривым, гротескным смехом отражается наше собственное выгорание. Наша бюрократизация магии. Наша трусливая боязнь той самой силы, которая нам доверена. Он предлагает не разрушение. Он предлагает альтернативу. Ужасную, смертоносную, но альтернативу. И пока мы не предложим свою — настоящую, живую, человечную — мы его не победим. Можно сжечь его фабрику, можно поймать его самого. Но идея останется. Идея о том, что настоящее чудо должно быть диким, эгоистичным и безответственным. И найдётся другой Левин, который подхватит это знамя. Или, что хуже, люди сами начнут верить в это.

В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом кресла. Даже скептически настроенные начальники отделов смотрели теперь не на Веру, а куда-то внутрь себя, в пространство за своими табличками с должностями, как будто проверяя, нет ли и в их душе того самого холодного, профессионального разочарования, о котором она говорит.

Артём смотрел на неё, и его охватывало странное, двойственное чувство — смесь гордости и леденящего ужаса. Она формулировала то, что он сам годами боялся признать, даже в самых тёмных уголках своих ночных мыслей. И делала это яснее, жёстче и убедительнее, чем он когда-либо смог бы.

Она видит суть. Всегда видела. Просто раньше она использовала это зрение, чтобы всё отрицать. А теперь...

— И какую альтернативу предлагаете вы, консультант Полякова? — спокойно, почти бесстрастно спросил Стас. В его голосе не было ни одобрения, ни порицания. Был только тяжёлый, неподдельный интерес старого волка, учуявшего новый след.

— Не я, — покачала головой Вера, и в её тоне впервые прозвучала не уверенность, а что-то вроде смирения. — Её предлагает сам город. Точнее, то, что в нём ещё осталось живого, несмотря на всю нашу работу, всю нашу «оптимизацию». Не громкие, эгоистичные «хочу». А тихие. Упрямые. Скучные, если хотите. Человечные. Желание, чтобы дети не болели. Чтобы хватило на жизнь до зарплаты. Чтобы помириться с тем, с кем поссорился двадцать лет назад. Чтобы в доме было тепло. Чтобы твой город... оставался домом. Не идеальным, не сказочным, но своим. Чтобы он просто был.

— Вы предлагаете заменить один вирус другим? — съязвил начальник логистики, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Звучала усталая насмешка. — «Вирусом доброты и взаимопонимания»? Это звучит как слоган для соцрекламы.

— Нет, — твёрдо вмешался Артём, чувствуя, что настал его черёд, его долг — перевести её идеи на язык, который здесь поймут. — Мы предлагаем не вирус. Мы предлагаем... антитело. Или, если угодно, хотим напомнить Колодцу его изначальную, протокольную функцию. Он же не просто исполнялка, не «аппарат по выдаче благ». Он — фокус. Узел. Место связи людей между собой через их желания. Левин хочет эту связь разорвать, оставив только одинокие, воющие в пустоте «я». А мы хотим её усилить. Не подавить желания, а перенаправить их энергию. Предложить Колодцу в момент выбора не паразитическую идею-вирус, а... саму основу связи. Принцип «мы». Коллективное намерение. Чтобы он сам, как сущность более высокого порядка, смог распознать и отвергнуть заражение.

— На каком основании вы предполагаете, что Колодец — «сущность», способная на выбор? — спросила Любовь Петровна, но в её голосе не было вызова. Был тот же интерес, что и у Стаса. — У нас нет таких метрик. Нет шкалы «сознательности».

— На основании того, что он работал тысячу лет до нас, — тихо, но отчётливо сказала Вера. — И как-то обходился без наших протоколов, должностных инструкций и квартальных отчётов. Возможно, стоит допустить, что мы не до конца понимаем инструмент, которым пытаемся управлять.