Чулпан Тамга – Колодец желаний. Исполнение наоборот (страница 41)

Артём, Вера и Морфий остались стоять перед пульсирующим сердцем машины, в тишине, нарушаемой лишь её монотонным, всепроникающим гулом, который теперь казался насмешкой. Слова Левина висели в воздухе, тяжёлые, как свинцовые слитки. Они были безумны. Они были чудовищны, аморальны, античеловечны. Но в них, чёрт побери, была своя леденящая душу, безупречная внутренняя логика. Логика урагана, логика лесного пожара. И против этой логики все их аргументы о перилах и лифтах вдруг показались мелкими, бутафорскими.

— Он... он в это верит, — наконец прошептала Вера, обхватив себя руками, будто ей было холодно. — Искренне, до мозга костей верит, что делает благо. Что освобождает. Это самое страшное. Злодеи, которые знают, что они злодеи, — это одно. А фанатики, свято верящие в свою миссию...

— Это не делает его менее опасным, — сказал Артём. Но его голос звучал устало, опустошённо. Он опустил планшет. Бесполезный кусок пластика и стекла. Щит на ремне был мёртв. — Но он прав в одном. Даже если мы найдём динамит и взорвём это место в пыль... это не будет победой. Это будет отсрочка. Потому что он прав — идея уже здесь. В воздухе Хотейска. В этом всеобщем выгорании, в этой усталости от полумер. Он лишь дал ей форму.

«Значит, вы будете пытаться? Искать то самое «противоположное желание»?»

— спросил Морфий. Его голос снова стал тише, вернувшись к своему обычному, слегка сипловатому, саркастичному тону, но в нём теперь, на самом дне, чувствовалась какая-то новая, странная нота. Почти... надежда. Или вызов.

— У нас нет выбора, — ответил Артём. Он посмотрел на Веру, увидел в её глазах то же опустошение, ту же ярость и, глубже, упрямую, неистребимую искру того самого «докопаюсь до правды, даже если она меня убьёт». — Мы должны попытаться. Надо возвращаться. Говорить со Стасом. Со всеми, кто ещё готов слушать. С Дедом Михаилом. С Любовью Петровной в архиве. Надо попытаться сделать то, что кажется абсолютно невозможным. Найти в этом болоте что-то общее.

— Создать гимн из какофонии, — горько усмехнулась Вера. — Спеть хором, когда каждый орёт в своём ухе. Желание из миллионов разных, часто противоречащих друг другу «хочу». Звучит как красивая, дурацкая сказка. Такие не сбываются.

— Иногда, — неожиданно для себя самого, тихо сказал Артём, — только сказки и остаются, когда кончаются все протоколы, инструкции и рациональные планы. Когда логика приводит к пропасти. Может, пора попробовать иррациональное.

Он в последний раз взглянул на кристалл, на те чёрные, пульсирующие, живые нити внутри него — сгусток всех самых тёмных, самых эгоистичных, самых отчаянных желаний города, вывернутых наизнанку и скрученных в единый клубок ненависти к миру, который говорит «нет». А потом повернулся и пошёл к выходу, спиной к этому сиянию, чувствуя, как оно жжёт ему затылок.

За ним, внезапно, без раздумий, взяла его за руку Вера. Её пальцы были холодными, цепкими, и этот жест был абсолютно спонтанным и в то же время необходимым — как попытка удержаться друг за друга в быстро несущемся потоке.

Им предстояло самое сложное за все эти безумные дни. Не взламывать коды, не сражаться с энергетическими щупальцами, не убеждать начальство. Искать. Искать в уставшем, циничном, разобщённом, вечно недовольном городе то, во что уже почти никто не верил. Искать общее желание. Не для себя. Для всех. Для «нас».

А в глубине цеха, в сердце машины, тикали часы, отмеряя последние мгновения старого мира.

До Нового года оставалось одиннадцать часов.

ГЛАВА 13: ДИСПУТ У МАШИНЫ АПОКАЛИПСИСА

1.

Возвращаться в цех № 4 в третий раз за сутки было уже откровенным безумием. Но безумием, на которое их толкала не храбрость, а полное отсутствие других вариантов — состояние, которое в регламенте ИИЖ обозначалось сухой формулировкой «действия в условиях исчерпания стандартных процедур (п. 8.1.4)».

После разговора со Стасом, чьё лицо в процессе их доклада прошло все стадии от «служебной озабоченности» до «окончательного и бесповоротного отказа по форме № 7-Г», стало ясно: официальный путь закрыт. «Тихий час» был утверждён, подписан и готовился к реализации. Все ресурсы ИИЖ были брошены не на поиск альтернативы, а на обеспечение этого беспрецедентного отключения — операции, больше похожей на плановое отключение электричества в районе, чем на спасение города. Идея «коллективного желания» была встречена не просто скепсисом — с ней обращались как с опасной ересью, способной подорвать и без того шаткий авторитет Института.

«Вы предлагаете заменить регламент коллективной молитвой? — спросил Стас, и в его голосе звучала не злость, а глубокая, усталая жалость, как у механика, объясняющего дилетанту, почему нельзя запустить двигатель, полив его святой водой. — Каменев, я думал, ты лучше разбираешься в природе системы. Она не для чудес. Она для предотвращения катастроф. А то, о чём вы говорите… это чудо. И чудесам у нас нет места в бюджете. Нет в штатном расписании должности «сотрудник по сверхнормативным магическим событиям». Есть только мы с вами. И регламент. Который говорит: при угрозе системного коллапса — изолировать и минимизировать ущерб. А не… импровизировать».

Их выставили из кабинета. Не со скандалом. С тихим, бюрократическим презрением к тем, кто в критический момент начинает фантазировать, как будто реальность — это черновик, который можно переписать на чистовик усилием воли.

И вот они снова стояли перед фабрикой «Большевичка». Только теперь не тайком, не как разведчики, а как послы отчаяния, пришедшие вести переговоры с дьяволом, не имея за душой ничего, кроме смутной надежды и горького понимания собственной беспомощности. Фасад здания в свете ущербной луны казался ещё более непроглядным. Артём машинально отметил про себя: «Объект нежилой, категория магического риска «Гамма», рекомендованные действия — наблюдение с дистанции не менее 50 метров. Текущее расстояние — 5 метров. Нарушение». Он сжал пряжку щита, ощущая под пальцами холодный металл и едва заметную вибрацию — щит ловил аномалии ещё на подступах.

— Последний шанс, — сказала Вера, кутая лицо в шарф. Её голос был сиплым от усталости и холода, будто она надышалась не воздухом, а стекловатой. — Уговорить его. Убедить. Или… узнать, есть ли у его кошмарной машины хоть какая-то аварийная кнопка, о которой он не рассказал. Хотя, чёрт, — она горько усмехнулась, — аварийная кнопка у фанатика. Звучит как оксюморон.

— Аварийной кнопки у веры не бывает, — мрачно ответил Артём. Он не нёс сканеров. Не нёс планшета. Только пряжку щита да блокнот в кармане. Блокнот, в котором вместо схем были записаны тезисы. Аргументы. Последние патроны в войне идей, которую он, похоже, проигрывал ещё до начала. — Он фанатик. Его нельзя переубедить. Можно только… попытаться понять архитектуру его безумия. И найти слабое место в логике. Если оно есть.

— В логике человека, который считает, что хаос — это хорошо? — Вера качнула головой, и рыжие пряди, выбившиеся из-под шапки, мелькнули в темноте. — Удачи. Я бы посоветовала начать с поиска логики вообще.

Они вошли. И снова их встретила та же пульсирующая в темноте сюрреалистичная картина, только теперь она казалась не тайной лабораторией, а законченным, действующим механизмом. Установка работала в полную силу. Воздух в цехе стал ещё гуще, тяжелее для дыхания, насыщенный озоном и сладковатым запахом перегретой меди — пахло, как в трамвае после короткого замыкания и паники. Серебристые нити светились теперь не равномерно, а волнами, пробегающими от кристалла к стенам и обратно, словно установка дышала. А сам кристалл… он почти созрел. Чёрные прожилки внутри него заняли уже больше половины объёма, сплетаясь в сложный, гипнотический узор, напоминающий то ли карту безумия, то ли схему кровеносной системы какого-то невиданного существа. Он переливался тусклым багровым светом, и казалось, что внутри него что-то медленно вращается — тёмное, плотное, ждущее своего часа.

Кирилл Левин ждал их.

Он сидел на ящике из-под оборудования прямо напротив своей машины, в позе человека, созерцающего произведение искусства, которое вот-вот оживёт. На коленях у него лежал раскрытый старый том в кожаном переплёте, потёртом по углам. Он не читал. Просто смотрел на кристалл. И улыбался — не победной или зловещей улыбкой, а мягкой, почти отеческой, как смотрят на спящего ребёнка, зная, что ему снится что-то прекрасное.

Услышав их шаги, он медленно поднял голову. На его лице не было ни удивления, ни раздражения. Только лёгкая, вежливая заинтересованность, будто к нему зашли соседи за солью, а не враги, чтобы сорвать все его планы.

— Я знал, что вы вернётесь, — сказал он, закрывая книгу с тихим шуршанием страниц. Голос его был спокоен, почти ласков. — Рациональность, столкнувшись с тупиком, всегда обращается к иррациональному. В вашем случае — к попытке диалога с тем, кого вы считаете иррациональным. Ирония, да? Вы пришли спорить с чумой о её моральном облике.

— Мы пришли не дискутировать, Левин, — начал Артём, останавливаясь в нескольких метрах от него. Он старался говорить твёрдо, поставив ноги на ширине плеч, как учили на курсах по деэскалации конфликтов, но голос предательски дрогнул, выдав внутреннюю дрожь. — Мы пришли потребовать, чтобы вы прекратили это безумие.