Чулпан Тамга – Колодец желаний. Исполнение наоборот (страница 31)

Морфий на плече Веры издал тихое, скрежещущее, как нож по стеклу, шипение.

«Все умрут. А герои — первыми, чтобы остальным было на кого равняться. Скучная, предсказуемая классика»

.

Вера проигнорировала его. Она смотрела на Артёма, на его сведённые скулы, на побелевшие костяшки пальцев, впившихся в край стола. Видела, как в его глазах борются паника, ярость и та самая педантичная, дотошная мысль, которая ищет выход там, где его, кажется, нет. Потом она вздохнула, одним движением допила свой кофе до дна и с силой смяла стаканчик, словно это был череп врага.

— Ладно, ходячий регламент. Хватит тут бухтеть. Пошли смотреть на этот ваш «кафкианский кошмар» в натуральном виде. Может, хоть посмеёмся над абсурдом. Или, — она добавила уже вполголоса, когда они выходили из отдела, — найдём то, чего не видно с этих ваших красивых графиков.

Они не смеялись.

2.

Площадь Последнего Звона напоминала не праздничную, наряженную локацию, а съёмочную площадку низкобюджетного фантастического фильма, где режиссёр-самоучка, вдохновлённый сюрреалистами и не справившийся со спецэффектами, переборщил с компьютерной графикой до тошноты.

Воздух был морозным, колючим, по-настоящему зимним, пахнущим снегом, жареными с улицы каштанами (несколько ларьков всё же работали) и... чем-то ещё, чуждым, навязчивым. Сладковатым, металлическим, как запах разогретой паяльной станции или озона после короткого замыкания. Он висел фоном, лёгкой плёнкой на задней стенке горла. Снег падал крупными, ленивыми хлопьями, но, долетая до уровня фонарей и гирлянд, некоторые из них вдруг замирали в воздухе, начинали вращаться по странным, не физическим траекториям или выстраивались в причудливые, геометрически безупречные, но бессмысленные узоры — снежинки-мандалы, которые через секунду-две рассыпались в обычную пыль.

Но главное, конечно, было не в воздухе и не в снеге. Главное было в том, что происходило с самой реальностью.

Прямо напротив ратуши, там, где муниципальные службы всегда заливали ровное, гладкое зеркало катка, теперь высилось... Замок. Нет, не замок в полном смысле слова. Его призрачный, неровный, но узнаваемый силуэт, склеенный из тысяч сосулек и ледяных кристаллов, выросших буквально из ничего, за одну ночь. Он был полупрозрачным, хрустальным, переливался всеми холодными оттенками голубого, сиреневого и бирюзового в свете мигающих гирлянд, и сквозь его фантомные стены и башни просвечивали огни главной ёлки и смутные силуэты прохожих. Башни его были кривыми, будто вылепленными рукой впечатлительного ребёнка, а на самой высокой, конической, развевалось не то знамя, не то огромный, заиндевевший носовой платок. Это было красиво. Сюрреалистично, нелепо, но по-своему красиво. И совершенно, абсолютно не на своём месте, как выросший посреди гостиной гриб.

— Классический случай неадаптированной материализации образа, — пробормотал Артём, доставая планшет и настраивая его на сканирование локальных аномалий. Экран показал яркое, бледно-лиловое, пульсирующее пятно с эпицентром как раз в центре ледяного сооружения. — Желание: «хочу жить в сказочном замке, как в мультике». Возрастная категория источника: шесть-восемь лет. Эмоциональный след... яркий, но неглубокий, поверхностный. Обычно такой запрос система реализует через сновидение, покупку соответствующего конструктора или организацию тематического дня рождения. Но тут... - он жестом указал на замок, — прямолинейная, буквальная материализация ментального образа. Без адаптации к физическим законам, без учёта контекста, долговечности, безопасности.

— Без адаптации — это мягко сказано, — фыркнула Вера. Она стояла, засунув руки в карманы куртки, и наблюдала, как несколько детей с восторгом, смешанным с природной опаской, тыкали палками и ногами в основание ледяной стены, от которой откалывались мелкие осколки. — Он тут до вечера не простоит. Растает от дневного солнца или рухнет от собственного веса и вибраций. И хорошо, если в этот момент под стенами никого не будет. А так — красиво, да. Прямо открытка. «Хотейск: где детские мечты разбиваются вместе с ледяными дворцами».

Рядом с замком, у одного из ларьков с глинтвейном, толпилась другая группа людей, но интересовало их не горячее питьё. Они что-то с недоумением и тревогой рассматривали в своих руках, передавали друг другу, показывали на экраны телефонов. Артём и Вера подошли ближе.

Мужчина лет сорока в дешёвом пуховике, с лицом обычного, уставшего от жизни хотейца, держал в руках потёртую, угловатую чёрно-белую фотографию, явно старинную. На ней было снято незнакомое, строгое лицо пожилой женщины в тёмном платочке, завязанном под подбородком.

— Выпало из кармана, когда доставал телефон, — слышался его растерянный, сдавленный голос. — Думал, своё что-то, кошелёк может... А это... кто это вообще? Я таких старушек не знаю. И откуда у меня эта карточка?

— У меня тоже! — воскликнула молодая девушка рядом, в модной дутой куртке. Она, с выражением легкого ужаса, доставала из кармана своих облегающих джинсов одну за другой маленькие, квадратные, цветные фотографии — школьные, видимо, конца девяностых. На всех были разные, незнакомые дети в пионерских галстуках или простых школьных формах. — Смотрю — уже пять штук! Откуда? Я их никогда не видела! Они... они тёплые. Будто только из чьих-то рук.

«Нарушение приватности и целостности личного инфополя», — вспомнил Артём системное предупреждение. Он активировал на планшете режим точечного, глубинного сканирования и навёлся на группу людей. Экран запестрел десятками мелких, рваных, перекрывающих друг друга сигнатур. Не чёткие образы, а именно обрывки, клочья. Как клубы ниток после того, как через них прошла стая котят.

— Фоновые желания, — тихо читал он вслух данные, которые выводила программа. — «Узнать их тайны», «помнить всё, что вижу», «видеть, что у них там на душе, на самом деле»... Слабые, рассеянные, обычно отсеиваемые фильтрами первого уровня как ментальный шум, эмоциональный фон города. Но сейчас... произошёл сбой в системе сегментации и шифрования личных информационных полей. Эти обрывки чужих воспоминаний, мыслей, образов... они материализовались в самом примитивном, физическом виде. В виде случайных артефактов из памяти других, совершенно посторонних людей.

— То есть в карманы им накидали мусора из чужих голов? — уточнила Вера. Её лицо было сосредоточенным, она забыла даже о сарказме. Морфий на её плече медленно поворачивался, его бесформенное тельце будто пульсировало в такт какому-то невидимому, неприятному ритму.

«Шум. Белый, грязный шум из чужих «хочу». Как стоять под водопадом из чужих снов. Противно. Утомительно»

, - донёсся его шипящий шёпоток, на этот раз явно и до Веры, и до Артёма.

— Примерно так, — кивнул Артём. Он чувствовал, как у него сводит желудок не от голода, а от бессильной, холодной ярости. Это было так... мелко. Так пакостно и по-детски жестоко. Не катастрофа, не взрыв, а мерзкая, навязчивая шалость, которая, однако, с хирургической точностью демонстрировала уязвимость всей системы ИИЖ. Институт был не приспособлен к тому, чтобы вылавливать каждую такую мелочь, каждый сиюминутный каприз подсознания. Его фильтры были настроены на сильные, структурированные, осознанные желания. А тут — фон, пена, психический смог. И эта пена вдруг обретала вес, плотность, становилась осязаемой. Это было не нападение на тело системы, а заражение её нервов.

Они двинулись дальше, медленно обходя площадь по периметру. Картина повторялась с разными, всё более абсурдными вариациями. У центрального фонтана, который не работал зимой и был укутан плёнкой, изо рта каменного тритона вдруг, с тихим бульканьем, пошла не вода, а непрерывная, тонкая струйка конфетти. Бумажные кружочки и звёздочки вылетали, кружились в воздухе и тут же замерзали, превращаясь в хрупкую, цветную, звенящую бахрому, которая осыпалась на снег с тихим, как плач, хрустом.

На ветвях главной ёлки, среди стандартных шаров и мишуры, повисли несколько странных, не предусмотренных дизайнерским планом украшений. То ли засохшие, сморщенные фрукты — яблоки и груши; то ли маленькие, тщательно сделанные, но неподвижные модели бытовых приборов: утюг, электрический чайник, наушники. Они висели неподвижно, не отражая свет, странные и немного жуткие.

— «Хочу, чтобы на ёлке висели мои любимые вещи», — констатировал Артём, фотографируя аномалию на планшет и отправляя снимок в общую базу. — Возраст: 4–5 лет. Реализация: буквальная. Побочный эффект: создание объектов, нарушающих эстетику и потенциально опасных при падении.

— Бедный ребёнок, — проворчала Вера, всматриваясь в сморщенное яблоко. — Любимые вещи — утюг, чайник и наушники. Какое-то грустное будущее у нашего подрастающего поколения. Или очень практичное.

Но самым тревожным был не сам факт этих материализаций, а их общий характер. Они были обрывочными, незавершёнными, как будто система (или то, что её подменяло) пыталась что-то выдать, но не хватало мощности, чёткости запроса, глубины эмоциональной «монеты». Замок — но без внутреннего устройства, без жизни внутри. Фотографии — но без контекста, без истории. Конфетти вместо воды. Бытовые приборы на ёлке. Это было похоже на сильные помехи на экране старого телевизора, на сбой в передаче данных, когда вместо фильма идёт месиво из пикселей и обрывков звука. Это был не «сигнал» Левина. Это был «шум», создаваемый его устройством. Но даже этот шум был способен менять реальность, пусть и уродливо, фрагментарно.