Чулпан Тамга – Колодец желаний. Исполнение наоборот (страница 3)

Надо было ехать. Сейчас. Разбираться.

Артём почувствовал знакомое, тяжёлое чувство в желудке — смесь долга и глухого раздражения. Он планировал сегодня наконец-то зайти в магазин, купить хоть какую-то еду, может быть, даже готовый салат, чтобы не встречать Новый год на одних макаронах. Он хотел просто посидеть в тишине, посмотреть какой-нибудь старый, глупый фильм по телевизору и забыться. Вместо этого — поездка в промозглый «старый пригород», возня с каким-то контрафактом, бумаги, объяснения...

Он посмотрел на часы. Двадцать три двадцать. До конца рабочего дня формально оставалось сорок минут. Но протокол 14.7 отменял все формальности.

— Чёрт, — тихо выругался он, но уже нажимал кнопку выключения компьютера.

Система запросила подтверждение: «Все несохранённые данные будут утеряны. Вы уверены?»

Артём на мгновение задумался. Его годовой отчёт. Он не сохранил последние правки. Если выключить сейчас — придётся завтра начинать с того места, где он сделал последнее сохранение. А это... пара часов работы. В первый день нового года. Когда все нормальные люди будут спать или болеть с похмелья.

Он вздохнул ещё раз, глубже, и ткнул в «Да». Монитор погас.

Тишина в офисе стала абсолютной. Теперь только тиканье часов да собственное дыхание. Артём поднялся, потянулся, кости хрустнули. Он надел пальто, застегнул на все пуговицы, проверил карманы. Служебный планшет, удостоверение, блокнот, ручка. Стандартный набор. Потом подошёл к сейфу, висевшему на стене, и, набрав код, достал оттуда «стабилизатор поля» — устройство, похожее на гибрид лазерной указки и геодезического прибора. Матовый чёрный цилиндр с кнопками и крошечным экраном. Проверил заряд. Зелёный индикатор. Хорошо.

Он выключил свет в офисе и вышел в коридор. Длинный, пустынный, освещённый тусклыми люминесцентными лампами. Его шаги гулко отдавались в казённой тишине. На стенах висели плакаты с мотивационными слоганами, от которых за годы выработался иммунитет: «Твоя работа — чьё-то счастье!», «Исполняй мечты ответственно!», «Стабильность — наша профессия!». Шрифт был жизнерадостным, бумага — выцветшей. Артём прошёл мимо, не глядя.

Лифт довёз его до первого этажа с тихим шёпотом. Холл ИИЖ в этот поздний час был почти пуст. За стойкой информации дежурила сонная вахтёрша тётя Люда, она же смотрительница архива в дневное время. Она вязала что-то огромное и синее, даже не взглянув на него.

— Ухожу, тётя Люда. По вызову, — сказал Артём, подходя к турникету.

— Ага, — буркнула она, не отрываясь от вязания. — С Новым годом, Артём Семёныч. Не подохни там.

— Постараюсь.

Турникет щёлкнул, пропуская его. Двери автоматически распахнулись, впустив внутрь порцию ледяного воздуха и запаха мокрого снега.

Артём остановился на крыльце, достал перчатки. Ночь была тёмная, низкие облака отражали оранжевый свет городских фонарей, создавая ощущение, что над Хотейском висит грязное, светящееся одеяло. Снег шёл не густой, но настырный, мелкий, колючий. Он забивался за воротник, таял на щеках.

Он спустился по ступенькам, подошёл к служебной «Ладе» припаркованной у входа. Старая, серая, с потёртыми боками и значком ИИЖ на двери. Внутри пахло сигаретами предыдущего водителя и казённым дезодорантом. Артём завёл мотор, дал ему немного прогреться, пока оттирал замёрзшее стекло щёткой. Потом тронулся, медленно выезжая со двора на пустынную улицу Утопическую.

Город готовился к празднику. В окнах домов горели гирлянды, на балконах мигали разноцветные лампочки. Из распахнутых дверей магазинов доносилась навязчиво-весёлая музыка. Люди с пакетами и бутылками в руках спешили по своим делам, смеялись, кричали что-то друг другу. Обычная предновогодняя суета. Они не знали, что где-то в «старом пригороде» в магическую ткань реальности воткнули грязный нож. Не знали, что от работы одного уставшего человека в очках может зависеть, станет ли их праздник кошмаром.

Артём свернул с центральных улиц в лабиринт более узких, тёмных переулков. «Старый пригород» встречал его как всегда: покосившимися заборами, деревянными домиками с резными наличниками, почерневшими от времени и влаги, разбитыми фонарями. Здесь снег лежал неубранный, грязный, утоптанный в жёсткий наст. В окнах светился тусклый, бережливый свет.

Он притормозил у дома, который соответствовал координатам квадранта 7-Г. Двухэтажный барак, некогда, может, и бывший симпатичным, а теперь просто унылый. Во дворе — ржавые качели и горка, заваленная снегом. Ничего необычного. Никаких всполохов магии, никаких искажений пространства. Тишина.

Артём выключил двигатель, сидя в темноте салона. Он достал планшет, запустил программу сканирования поля. Экран засветился, выстроив графики. Фоновый уровень — в норме. Никаких аномальных выбросов. Никаких «контрафактов».

— Странно, — прошептал он. — «МЕЧТАтель» не ошибается. Особенно с такими предупреждениями.

Он вышел из машины. Холод сразу обжёг лицо. Снег хрустел под ногами. Он поднял стабилизатор, направил его на дом, начал медленно сканировать. Экранчик на устройстве показывал зелёную линию — всё чисто.

И вдруг — дрогнул.

Едва заметное колебание. Не в энергетике. В чём-то другом. В... эмоциональном фоне. Как будто сквозь обычный городской шум пробился чей-то одинокий, очень тихий стон. Не боли. Отчаяния.

Артём нахмурился, подкрутил чувствительность. Стабилизатор был настроен на магические колебания, но имел и базовый эмпатический сенсор — на случай работы с травмирующими желаниями. И сейчас этот сенсор уловил что-то. Не резкое. Не яркое. Размазанное, как клякса на бумаге. Но живое.

Он обошёл дом, направляя прибор на стены, окна. Колебание то появлялось, то исчезало. Капризное, как огонёк свечи на сквозняке. Наконец, он остановился у одного из подъездов. Дверь была приоткрыта, из щели тянуло сыростью и запахом старого линолеума. А ещё — тем самым эмоциональным шлейфом. Сильнее.

Артём осторожно толкнул дверь. Она со скрипом поддалась. Внутри — тёмный, холодный подъезд. Лампа на потолке перегорела. На стенах — детские каракули и объявления из прошлого десятилетия. Он поднялся на второй этаж, следуя за едва уловимым «вкусом» тоски, который теперь ощущался почти физически — как ком в горле.

На площадке второго этажа было две двери. Одна — с табличкой «24», другая — без номера. Шлейф вёл к номеру 24.

Артём замер, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни телевизора, ни разговоров. Тишина. Но та самая, густая, тяжёлая тишина, которая бывает в квартирах, где живут одинокие люди.

Он поднял руку, чтобы постучать, но остановился. Что он скажет? «Здравствуйте, я из Института Исполнения Желаний, у нас сведения, что у вас произошло несанкционированное волшебство?» Его, скорее всего, пошлют куда подальше. Или выльют на голову суп.

Нужен предлог. Стандартный.

Артём постучал. Три раза, чётко, но не громко.

Внутри послышались шаги. Медленные, шаркающие. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо женщины. Лет пятидесяти, может, больше. Усталое, бледное, с большими, какими-то бездонными тёмными кругами под глазами. Она смотрела на него без интереса, без страха. Как смотрят на явление погоды.

— Да? — голос у неё был хрипловатый, глухой.

— Здравствуйте. Из управляющей компании, — соврал Артём, демонстрируя удостоверение так быстро, чтобы она не успела разглядеть. — Проверяем теплосчётчики. Вам не трудно?

Женщина помедлила, потом, не говоря ни слова, захлопнула дверь. Артём услышал, как снимается цепочка. Дверь открылась полностью.

— Заходите, — сказала она и отвернулась, уходя вглубь квартиры.

Артём переступил порог. Внутри пахло лекарствами, варёной картошкой и тем самым странным запахом — не то озона, не то статического электричества, который иногда остаётся после сильных магических выбросов. Но очень слабым. Едва уловимым.

Квартира была маленькая, бедная, но чистая. В прихожей — старая вешалка, несколько пар поношенной обуви. Дальше — комната. В ней было темно, только тусклый свет из кухни падал через открытую дверь. Женщина прошла на кухню, не включая свет в комнате.

— Счётчик в ванной, — бросила она через плечо.

— Спасибо, — сказал Артём, но не пошёл в ванную. Он остался на пороге комнаты, стараясь разглядеть.

И увидел.

В углу комнаты, у окна, стояла кровать. На ней сидел мальчик. Лет четырнадцати, не больше. Он сидел неподвижно, уставившись в стену. На нём была пижама, на коленях лежала раскрытая книга, но он не читал. Он просто сидел. Его лицо было абсолютно бесстрастным. Пустым. Как маска. Но не из-за равнодушия. Словно из него... вынули душу. Оставили только оболочку.

А рядом с кроватью, на стуле... сидел другой мальчик.

Такой же. Один в один. Та же пижама, та же причёска, то же лицо. Но этот — смотрел в окно. И по его щеке медленно, бесшумно катилась слеза. Он не рыдал, не всхлипывал. Просто плакал. Беззвучно. И в этой беззвучности была такая бездонная боль, что у Артёма перехватило дыхание.

Артём мгновенно проанализировал картину. Кто-то, с грубой силой и полным пренебрежением к протоколам, провёл прямое извлечение. Не нивелировал травму, а выполнил хирургический запрос подсознания: «сделать так, чтобы боль ушла». Результат: психика разделилась. Аффект материализован в паразитическую копию, а когнитивная оболочка осталась пустой. Буквальное исполнение.