Чулпан Тамга – Ходячее ЧП с дипломом мага (страница 7)

Она медленно, будто скованная невидимыми цепями, каждое движение давалось с трудом, наклонилась и подняла его. Кожура была гладкой и прохладной, словно ничего и не произошло, словно оно не участвовало в карнавале хаоса. Она положила яблоко в корзинку, к хлебу и овсянке. Оно лежало там, яркое, немое и безупречное, живое напоминание о её провале, о её силе, о её проклятии.

«Хорошего дня», – эхом отозвалось в памяти. Горькая, злая, идеально отточенная насмешка.

Она повернулась и побрела обратно, в свой Кривой переулок, чувствуя на себе тяжёлые, осуждающие, полные страха взгляды, которые, казалось, прилипли к её спине и будут преследовать её всегда. Туман, стал ещё гуще, ещё непрогляднее. Он скрывал её от чужих глаз, но не мог скрыть от неё самой. Он не мог смыть с неё ощущение позора и тяжести протокола в кармане.

Первый поход за провизией завершился полным, оглушительным, сокрушительным провалом. И у неё было жуткое, железное предчувствие, холодное, как взгляд инквизитора, что это только начало. Начало конца. Или начало чего-то такого, к чему она была совершенно не готова. Дверь «Горшка Светляка» впереди виднелась как тёмное пятно в молочной пелене. Она шла к ней, как приговорённый к эшафоту, неся в корзинке своё яблоко раздора.

ГЛАВА 3. Ворчание котла и шепот пыли

Путь обратно в Кривой переулок показался Марселе не просто дорогой – это было путешествие через чистилище собственной души, вымощенное скользким булыжником и выстланное ледяным туманом. Каждый звук – отдаленный крик торговца, скрип телеги, чей-то кашель из-за угла – заставлял её вздрагивать и сжимать в потной ладони злополучный протокол, который теперь казался не бумагой, а раскалённой пластиной, приклёпанной к её сознанию. Ей казалось, что из каждого клубка тумана вот-вот появится строгая фигура инквизитора де Монфора с его вечным планшетом, чтобы вручить новый протокол. За что? За слишком громкое дыхание? За неправильный цвет шнурков на ботинках? За сам факт существования в этом городе, который явно не одобрял её присутствия? Её нервы были натянуты до предела, тонкие и звонкие, как струны, готовые лопнуть от любого прикосновения, и город, казалось, чувствовал это, отвечая ледяным безразличием, которое было теперь хуже прямой угрозы. Безразличие говорило: «Ты даже не стоишь того, чтобы на тебя обращали внимание. Ты – случайная помеха, которую устранят в рабочем порядке».

В руке она сжимала тот самый листок – протокол о нарушении. Бумага, холодная и официальная, казалось, жгла ей пальцы не теплом, а какой-то особой, бюрократической стужей. Слова «несанкционированное использование магии» отпечатались в мозгу, словно клеймо, выжженное раскалённым железом. Она не просто неудачница. Она – нарушительница. Официально. И этот крошечный клочок бумаги, лёгкий, как пух, весил сейчас больше, чем все её дипломы, все её мечты и все её хрупкие надежды, вместе взятые. Он был гирей на её ноге, которая тащила её на дно, в трясину стыда и отчаяния.

«Ну что, получила свой первый трофей? – раздался в голове саркастический, но на сей раз приглушённый, почти усталый голос Тени. – Можешь повесить его на стену. Рядом с дипломом. Будет напоминать о твоих успехах. Коллекция начнётся с этого. Дальше – больше. Протокол за протоколом, пока они не сольются в один сплошной свиток, в котором будет описана вся твоя никчёмная карьера. Можно будет использовать как обои. Или как саван».

Тень, приняв форму небольшого, тёмного, бесшерстного зверька с огромными ушами и длинным хвостом, бежала рядом, сливаясь с влажным камнем мостовой, её лапки не издавали ни звука. Даже её едкие комментарии звучали сегодня без привычного задора, приглушённые общим настроением, как будто её самого подкосила эта неудача. Она чувствовала унижение Марселы как своё собственное, и это злило её ещё сильнее, потому что злость была единственной эмоцией, которую Тень умел выражать без последствий. Но сегодня и злость была какой-то вялой, выдохшейся.

– Заткнись, – беззлобно, но с отчаянием, прошептала Марсела, не глядя на неё. – Это же ты во всем виноват. Твоя ярость… твои эмоции…

«Я? – Тень фыркнула, подскакивая, чтобы перепрыгнуть через особенно грязную, маслянистую лужу, в которой плавало нечто неопознанное. – Я всего лишь твоё продолжение, дорогая. Твоё зеркало, только кривое и злое. Твои эмоции – моё топливо. Ты обиделась – я отреагировал. Всё логично. Винить следует тот уродливый, трепещущий комок чувств, что ты называешь своим сердцем. Оно, как ненадёжный механизм, то перегревается, то заклинивает. А я – всего лишь пар, который вырывается из клапана. Громкий, неприятный, но не главный виновник».

Марсела не нашла, что ответить. Внутри всё ныло – и содранные о булыжник колени, и сведённая в тугой, болезненный узел от страха душа. Она вспомнила, как на втором курсе, во время экзамена по управлению энергиями, у неё от волнения внезапно зацвели и покрылись ягодами чертополохом все чернильницы в аудитории. Тогда она отделалась лишь месяцем отработок в оранжерее и снисходительными вздохами наставников: «Вейн, вы – ходячий ботанический сад непредвиденных последствий». Тогда это казалось почти забавным, досадной помехой на пути к успеху. Но здесь, в этом чужом и холодном городе, всё ощущалось иначе. Серьёзнее. Опаснее. Здесь не было снисходительных, хоть и вечно вздыхающих, наставников, готовых списать её провалы на «творческий потенциал». Был инквизитор с ледяными, как айсберги, глазами, который смотрел на неё не как на нерадивую ученицу, а как на угрозу порядку, на сбой в системе, который нужно либо исправить, либо ликвидировать. И этот взгляд обжигал куда сильнее, чем любое заклинание, потому что в нём не было личной неприязни – только холодная констатация факта её несоответствия. Она была бракованным товаром в мире, где ценилась только стандартная продукция.

Спорить не было сил. Марсела лишь крепче сжала ручку корзинки, чувствуя, как подступают предательские слёзы – горячие, солёные, унизительные. Но она смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на щеке грязную, липкую полосу. Плакать она будет потом. В своём доме. Если он, конечно, её снова впустит. Мысль о том, что дверь может остаться закрытой, что дом отвернётся от неё окончательно, заставила её сердце сжаться от нового, острого приступа паники, который перехватил дыхание. Она останется на улице. В этом тумане. С протоколом в кармане и яблоком в корзинке. Станет такой же серой, безликой фигурой, как все эти люди, будет слоняться по переулкам, пока не растворится в них, не станет частью пейзажа, вечным призраком Кривого переулка. Эта перспектива была настолько реальной и пугающей, что она чуть не закричала.

Вот и Кривой переулок. Все такой же тёмный, безлюдный и пропахший затхлостью, как гробница. Дом №13 по-прежнему стоял, наклонившись, словно в глубокой, невесёлой задумчивости, и эта его поза сейчас казалась не милой чудаковатостью, а позой отвержения. Вывеска «Горшок Светляка» была тусклой, светящаяся краска на светлячке едва теплилась, словно и она переживала случившееся, пытаясь сберечь последние, жалкие капли магии, но сил уже не было. Казалось, дом потускнел, съёжился от стыда за свою новую хозяйку.

Марсела остановилась перед дверью. Та смотрела на неё своим тёмным, непроницаемым дубом, в котором угадывались вековые кольца, видевшие столько хозяев, столько надежд и разочарований. Молоток-сова на ней казался особенно невозмутимым и осуждающим, его пустые глазницы были направлены прямо на неё, словно говоря: «Ну и что ты натворила?»

«Ну же, – мысленно взмолилась она, чувствуя, как колени подкашиваются от усталости, страха и бессилия. – Пожалуйста. Я больше не могу. Я сломалась. Впусти меня. Дай мне спрятаться. Хотя бы ненадолго».

Она осторожно, почти робко, толкнула дверь. Та не поддалась. Не то чтобы она была заперта – она просто была неподвижна, как скала, как часть городской стены. Древесина, вчера казавшаяся тёплой и живой, сейчас была холодной и мёртвой. Марсела почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Вчерашнее радушие, пусть и неохотное, испарилось без следа. Дом знал. Дом чувствовал на ней запах неприятностей, запах инквизиции, тот самый официальный, сухой, убивающий всё живое дух бюрократии и наказания. Он чувствовал позор, который она принесла на своих подошвах, и отворачивался, как от прокажённой.

– Ну же, – прошептала она вслух, прикладывая ладонь к шершавой, холодной древесине. – Я знаю, что натворила. Я принесла беду на порог в первый же день. Я опозорила тебя. Но… – голос её сорвался, – мне некуда больше идти. Во всём этом городе… нет ни одного места, где бы меня ждали. Только ты.

Она почувствовала под пальцами ту самую слабую, едва уловимую вибрацию, биение сердца дома. На этот раз в ней не было тепла. Скорее, что-то вроде недовольного, глухого ворчания, доносящегося из самых недр, из каменных фундаментов, словно дом ворочался во сне, ему что-то не нравилось. Дверь издала короткий, сухой, нерешительный скрип – звук сомнения, звук внутренней борьбы. Но не подалалась. Она оставалась немой и непреклонной.

Отчаяние снова накатило на Марселу, холодной и тяжелой, как волна ледяной воды. Она прислонилась лбом к холодному, неумолимому дереву, закрыв глаза. Она представляла, как стоит здесь, под холодным, белым туманом, пока не превратится в такую же серую, безразличную статую, как все в этом городе, пока её тело не срастётся с дверью, не станет её частью – вечным стражем, который сам себя изгнал. Она уже почти чувствовала, как каменеет кожа, как холод проникает в кости, как мысли замедляются, превращаясь в тихий, монотонный шум, похожий на плеск волн у причала.