Чулпан Тамга – Ходячее ЧП с дипломом мага (страница 6)
Началась паника. Не осмысленная, а животная, слепая, та, что сидит в каждом существе при виде непознанного, нарушающего все законы привычного мира. Люди метались, толкались, давили разбросанные товары, не видя ничего вокруг. Крики, ругань, плач детей, призывы к богу – всё смешалось в оглушительный хаос. Туман, казалось, впитывал эти звуки, делая их ещё более призрачными, жуткими и всепроникающими.
Марсела стояла как вкопанная, парализованная ужасом. Она чувствовала, как по её спине бегут ледяные мурашки, а ноги стали ватными. Внутри всё сжалось в ледяной, тяжёлый комок, который давил на лёгкие, не давая дышать. «Нет, нет, нет, только не это, только не сейчас…» – бессмысленно крутилось в голове. Она пыталась сделать шаг, отступить, раствориться в толпе, в тумане, исчезнуть, но ноги не слушались, будто вросли в камень. Она видела последствия своей слабости, своего неконтролируемого дара, разворачивающиеся перед ней в реальном времени, в масштабах целой площади. Это было в тысячу раз хуже, чем цветущие чернильницы. Это было публично, ужасно и необратимо.
А потом её взгляд упал на яблоки. Они всё ещё танцевали, веселые и беззаботные, будто не понимая, какой переполох устроили. Одно из них, отплясав на прилавке, скатилось на землю и продолжило танец уже на мостовой, подпрыгивая между ног мечущихся людей. И в этот миг, сквозь ледяной ужас и паралич, в Марселе шевельнулось что-то ещё – жгучий, всепоглощающий стыд. Стыд за свою неуправляемость, за свой дар, который снова вырвался на свободу и всё испортил. Стыд за то, что она, взрослая ведьма, выпускница Академии, не может контролировать свои эмоции, как последняя необученная деревенская девчонка. Она чувствовала себя маленькой девочкой, разбившей дорогую вазу, и одновременно грозной, неведающей своей силы колдуньей, наславшей порчу на целый рынок. Это противное, знакомое до тошноты чувство собственной неполноценности подкатило к горлу горячим комом, и она готова была расплакаться прямо здесь, на глазах у всех, добавив к магическому хаосу ещё и истерику.
И тут она увидела Его. Не сразу. Сначала почувствовала. Волна паники вокруг как-то странно рассеклась, уступив дорогу чему-то холодному, упорядоченному, неумолимому.
Он появился из тумана, словно материализовался из самой серой мглы, которую он, казалось, привёл с собой в качестве фона. Высокий, подтянутый мужчина в строгом тёмно-сером мундире с серебряными пуговицами, отполированными до слепящего блеска даже в этот бессолнечный день. Его осанка была безупречной, военной, движения – выверенными, экономными, лишёнными малейшего намёка на суету. На его лице с коротко стриженными тёмными волосами и холодными, цвета зимнего неба, серыми глазами не было ни тени эмоций. Лишь лёгкая, едва уловимая брезгливость, словно он наступил во что-то неприятное и теперь вынужден разбираться с последствиями.
Он не бежал, не суетился. Он просто шёл через хаос, и паника перед ним расступалась, как вода перед форштевнем холодного, стального корабля. В его левой руке был изящный кожаный планшет, в правой – перо с тонким, острым наконечником. Он уже писал, его рука двигалась быстро и четко, с лёгким скрипом пера по бумаге, будто он составлял отчёт в тиши своего кабинета, а не в эпицентре безумия, устроенного пляшущими фруктами.
Марсела инстинктивно отступила на шаг, прижимая корзинку к груди, как щит, как последнее укрытие. Но его взгляд, острый и неумолимый, как скальпель, уже нашёл её. Он скользнул по её лицу, задержался на академической пряжке, которая сейчас казалась ей не гордым знаком отличия, а клеймом, по её испуганным, широко раскрытым глазам, в которых читалась вся вина мира, и всё понял. Всё вычислил за долю секунды. Его лицо не дрогнуло.
Он подошёл к лотку. Яблоки, почуяв недоброе, мгновенно замерли, притворившись обычными, ни в чём не повинными фруктами. Магия сдулась, как проколотый воздушный шарик, оставив после себя лишь беспорядок и всеобщий шок. Одно из яблок, самое непослушное, покатилось по прилавку и упало к его начищенным до зеркального блеска сапогам. Он не обратил на него ни малейшего внимания, словно это был не плод, а просто мусор.
Его глаза были прикованы к торговцу, который, трясясь всем телом, тыкал дрожащим пальцем в Марселу, его голос сорвался на визгливую, истеричную ноту.
– Она! Ведьма! Это она! Всё испортила! Мои яблоки! Мои деньги! Всё пропало!
Холодные серые глаза медленно, с тягучей, почти театральной неспешностью, перевели взгляд на Марселу. В них не было ни гнева, ни любопытства. Была только констатация факта. Констатация нарушения.
– Марсела Вейн? – его голос был ровным, тихим, но он прорезал остаточный шум площади, как лезвие прорезает ткань. В нём не было вопроса. Это было утверждение. Приговор.
Она могла только кивнуть, сглотнув комок в горле, который казался размером с яблоко. Слёзы высохли, испарились от этого ледяного взгляда. Остался только холодный, чистый ужас.
– Габриэль де Монфор, инквизитор пятого ранга, – отрекомендовался он, и его перо заскользило по бумаге с мерным, царапающим звуком, похожим на скрежет крошечных зубов. – На основании статьи седьмой, параграфа третьего «Регламента о санкционированном использовании магии в черте муниципального образования», составляю протокол о несанкционированном использовании магии, повлёкшем за собой нарушение общественного порядка, порчу имущества и причинение морального вреда.
Он говорил чётко, отчеканивая каждое слово, будто выбивая его на скрижалях. Звук его голоса, спокойного, бесстрастного, был страшнее любого крика, любого проявления эмоций. В нём была сила системы, закона, порядка, против которого её хаос был жалким, смешным лепетом.
– Но я… я ничего не делала! – вырвалось у Марселы, и её собственный голос показался ей жалким, слабым, детским, булькающим где-то в луже у его ног.
Де Монфор поднял на неё взгляд. В его глазах не было гнева. Лишь утомлённое раздражение учёного, вынужденного иметь дело с особенно тупым и бесперспективным подопытным, который ещё и пачкает оборудование.
– Оживление неодушевлённых предметов с целью создания публичного беспорядка, – продолжил он, как будто не слыша её, его перо выводило аккуратные строки, – квалифицируется как нарушение третьей категории тяжести. Предписывается явка в инквизиторскую канцелярию для дачи объяснений в течение двадцати четырёх часов. – Он сделал маленькую, но выразительную паузу, бросив взгляд на её корзинку, где лежали овсянка и хлеб. – В случае неявки… санкции будут применены в одностороннем порядке. Возможно, вплоть до приостановления деятельности вашего… заведения.
Он произнёс последнее слово с лёгкой, но уничижительной интонацией, как будто «Горшок Светляка» был не местом магического ремесла, а притоном для сомнительных личностей.
Завершив запись, он оторвал небольшой листок с печатью от своего планшета и протянул его ей. Бумага была гладкой, холодной и невероятно тяжёлой в её онемевших пальцах. На ней аккуратным почерком было выведено несколько строк, а внизу красовалась суровая, официальная печать – глаз в треугольнике, окружённый лавровыми ветвями.
– Хорошего дня, – произнёс Габриэль де Монфор, повернулся на каблуках с безупречной выучкой и так же бесшумно скрылся в тумане, из которого появился, оставив после себя лишь царапающий звук его пера в памяти, смятую бумажку в её пальцах и ледяную пустоту в воздухе, которую не мог заполнить даже запах рыбы.
Паника на площади пошла на убыль, сменившись гулким, шёпотливым возбуждением. Люди, косясь на Марселу, расходились, по-воровски подбирая разбросанные товары, но уже без прежней животной спешки. Теперь они смотрели на неё с новым выражением – не с безразличием, а со страхом и брезгливым любопытством. Торговец с яблоками, бормоча бессвязные проклятия и крестясь, собирал своё «испорченное» добро, швыряя его обратно в корзину, как падаль.
Марсела стояла, не в силах сдвинуться с места. В ушах звенело, в висках стучало, отдаваясь эхом в костях черепа. Она смотрела на протокол в своей руке. Аккуратные, ровные строки, печать. Всё по форме. Всё по закону. А внутри у неё бушевала буря из стыда, страха и беспомощности, но теперь эта буря была тихой, леденящей. Она снова всё испортила. Не прошло и дня, а она уже успела навлечь на себя гнев инквизиции, выставить себя городским сумасшедшим, подтвердить все худшие ожидания. Что же будет дальше? Она вспомнила холодные глаза де Монфора, его безупречную выправку и тот тон, каким он произнёс «ваше заведение». Казалось, он видел её насквозь – всю её неуклюжесть, весь её страх, всю её ненадёжность. И выносил приговор: брак, ошибка природы, ходячее чрезвычайное происшествие. И самое ужасное, что она с ним соглашалась. В этот момент она ненавидела себя и свой дар больше, чем когда-либо.
Марсела стояла одна посреди постепенно пустеющей площади. Туман снова смыкался над ней, над её позором, пытаясь скрыть сцену преступления. В руке она сжимала протокол о нарушении. В корзинке лежали овсянка и хлеб, покупки, сделанные в другой жизни, пять минут назад. А у ног её валялось одно-единственное, румяное и беззаботное яблоко, подпрыгнувшее к ней в самый разгар танца и так и оставшееся лежать у её ног, будто верный, но непутевый пёс.