Чулпан Тамга – Ходячее ЧП с дипломом мага (страница 4)

– Ну что ж, – сказала она вслух, снимая наконец свою нарядную, но такую неуместную здесь мантию и с облегчением бросая её на ближайший стул, который тут же дружелюбно и услужливо пододвинулся к ней сам, приняв груз. – Похоже, мы дома. Настоящие хозяева. Со всеми вытекающими… и втекающими… последствиями.

И где-то в самых потаённых, тёмных и уютных глубинах дома, в ответ, кто-то старый и мудрый – может, сам Котёл, а может, и сам дух этого места – тихо, благосклонно и с оттенком любопытства вздохнул. Вздох этот растворился в гуле пробуждающейся магии, в шепоте полок и в биении того самого большого сердца. Начиналось.

ГЛАВА 2 Протокол о пляшущих яблоках

Следующее утро в Солемне не наступило – оно медленно просочилось в Кривой переулок сквозь завесу упругого, влажного тумана. Он висел в воздухе, оседая мельчайшей водяной пылью на стёклах, на вывеске «Горшка Светляка» и на душе Марселы, пытавшейся отыскать в себе остатки вчерашнего энтузиазма. Этот туман был иным, нежели вчерашний портовый смог. Он был тихим, интимным, обволакивающим, словно город накрыл свое новое, неудобное приобретение – молодую ведьму – ватным одеялом, чтобы та поскорее задохнулась или привыкла, не важно.

Проснулась она оттого, что подушка, на которой она лежала, внезапно уползла из-под головы, недовольно шлёпнувшись на пол. Марсела открыла глаза, мгновение пребывая в счастливом неведении, а потом реальность навалилась на неё всей тяжестью скрипучей кровати в мансарде и запахом плесени, смешанным с ароматами трав с первого этажа. Ароматы эти за ночь стали сложнее, многослойнее. К лаванде и полыни добавились ноты чего-то пряного, древесного и едва уловимого – словно дом начал потихоньку раскрывать перед ней свои запасовые комнаты, демонстрируя богатство, в котором она пока не умела ориентироваться.

Она лежала на матрасе, сброшенном с каркаса кровати, который, судя по всему, имел своё мнение о том, как следует спать. Одеяло, обещанное в описании как «самоукрывающееся», скомкалось в углу и подрагивало, словно обидевшись на её беспокойный сон. Свет, пробивавшийся сквозь пыльное слуховое окно, был серым и безнадёжным, но в этом сером свете кружились миллионы пылинок, превращая комнату в аквариум с застывшей, таинственной жизнью.

«Доброе утро, Солнечный Светоч, – раздался в голове язвительный мысленный голос. – Твоя кровать пыталась тебя съесть. Я почти надеялся, что у неё получится. Был бы интересный эксперимент: пищеварение мага. Ведёт ли к просветлению или просто к несварению?»

Тень, приняв форму аморфного пятна на самой тёмной стене, медленно перетекала, наблюдая за ней. Сегодня она казалась более плотной, более «присутствующей». Возможно, дому нравилось её общество. Или наоборот.

– Она не пыталась меня съесть, – хрипло проговорила Марсела, садясь и потирая затекшую шею. – Она… выражала недовольство. Я, наверное, ворочалась.

«Ты храпела. Как спящий тролль. Дом вздрагивал от каждого твоего выдоха. Даже котел внизу пару раз фыркнул. Кажется, ты нарушила его эстетическое восприятие тишины. Он ценит покой. А ты – ты как метеорит, врезавшийся в его размеренную, вековую жизнь. Со свистом и вонью».

Марсела промолчала, поднялась и подошла к окну. Туман был настолько густым, что противоположную сторону переулка можно было лишь угадать. Весь Солемн утонул в молочной, неподвижной взвеси. Воздух был холодным и влажным, он заставлял ёжиться. Где-то вдали глухо прозвучал рог корабля – унылый, протяжный звук, словно предсмертный стон какого-то гигантского морского чудовища. Этот звук прорезал тишину, но не нарушал её, а лишь подчёркивал, как глубоко и прочно всё здесь пропиталось одиночеством.

Желудок Марселы предательски заурчал, напоминая, что вчера она, если не считать пары сухарей, съеденных на корабле, не ела ничего. Энтузиазм энтузиазмом, но завтракать надо. Мысль о необходимости выйти наружу, в этот молочный, враждебный мир, заставила её внутренне сжаться. Но другого выбора не было. Она не могла варить зелья из воздуха – нужны были базовые продукты, нужно было осмотреться, нужно было… начать жить. Как бы страшно это ни было.

– Ладно, – вздохнула она, обращаясь больше к себе, чем к Тени. – Первый поход за провизией. Освоение местности. Надо найти рынок.

«О, отлично! – Тень оживилась, и её пятно на стене стало более чётким, обретя подобие сидящего ворона с неестественно длинным клювом. – Пойти в это серое, вонючее месиво и пообщаться с местными, которые смотрят на тебя, как на навоз на своём пороге. Не вижу ничего, что могло бы пойти не так. Ах да, твоё присутствие. Оно, как обычно, всё испортит. Давай заключим пари: сколько минут пройдёт до первого магического инцидента? Я ставлю на двадцать. Если повезёт – на пятнадцать».

Марсела с силой отряхнула своё платье, с которого сыпались крошки вчерашнего ужина, и потянулась к лежавшему на стуле плащу. Тот съёжился от прикосновения, словно не желая покидать насиженное место, но она настояла, грубо натягивая ткань на плечи. Надевая его, она поймала себя на мысли, что даже одежда здесь живёт своей жизнью и не слишком-то её слушается. «Ничего, – мысленно подбодрила она себя. – Сначала рынок, потом чай, а там, глядишь, и до зелий доберусь». Но предвкушение от предстоящей работы слабо грело душу, то и дело натыкаясь на ледяные глыбы сомнений. А вдруг и зелья её не послушаются? Вдруг котел откажется варить? От этих мыслей на душе скреблись кошки, и Марсела снова почувствовала себя той самой первокурсницей, которая боится собственной тени. Впрочем, тень у неё и правда была своя собственная, и та как раз вела себя куда увереннее хозяйки, уже успевшей облюбовать тёмный угол под потолком.

Она проигнорировала её, натянула самую тёплую, хоть и помятую, шерстяную тунику поверх рубашки и спустилась вниз, в лавку.

Утро не изменило хаотичную суть «Горшка Светляка», но добавило в неё нотку утренней сонливости. Полки по-прежнему медленно дрейфовали, но делали это лениво, словно потягиваясь после долгого сна. Книги на них не переругивались, а ворчали себе под нос, перелистывая страницы с тихим шорохом. Котел стоял на своём месте, излучая ауру глубокой, бронзовой задумчивости. На прилавке лежал одинокий блестящий камушек – явный «подарок» Тени, сбегавшей ночью на разведку. Камушек был тёплым на ощупь и слегка вибрировал.

Марсела нашла плетёную корзинку для покупок в углу. Та была старой, но прочной. Когда она взяла её в руки, прутья тихо зашуршали, словно от нетерпения, а дно слегка прогнулось, принимая форму её ладони. Корзинка явно радовалась предстоящему путешествию.

– Я ненадолго, – сказала она в пространство, чувствуя себя немного глупо, но зная, что её услышат.

Котёл молчал. Но одна из его ручек-змей медленно повернулась в её сторону, следя за её движениями. Ей снова показалось, что в воздухе повис вопрос. Или предостережение.

Выйдя на улицу, она обнаружила, что дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что с карниза соседнего склада с шумом слетела стая воробьёв, возмущённо зачирикав в тумане. Видимо, дом выражал своё отношение к её уходу. Или просто демонстрировал характер. Марсела вздохнула, поправила корзинку на локте и ступила в молочную пелену.

Туман на улице был ещё гуще. Он закручивался причудливыми завитками, скрывая концы переулка, превращая знакомые (вчерашние) очертания в неясные, пугающие тени. Влажность моментально осела на её одежде и волосах, пробираясь под воротник. Двигаться приходилось почти на ощупь, и Марсела, сверяясь с наскоро нарисованной картой, брела по скользким булыжникам, стараясь не угодить в очередную грязную лужу, которая в тумане казалась бездонной пропастью. Ноги подворачивались на неровной мостовой, а из мрака то и дело выплывали очертания людей, которые растворялись в белесой пелене, даже не взглянув на нее, будто она была невидимкой. Казалось, сам город отворачивался от пришелицы, не желая признавать её право находиться здесь.

Она шла, кутаясь в плащ, и думала о том, как сильно отличался Солемн от шумной, яркой академической столицы. Там даже в самый пасмурный день чувствовалась жизнь – звонкие голоса студентов, пересуды наставников, смех, музыка из открытых окон таверн, даже ругань звучала сочно и эмоционально. Здесь же царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь утилитарными, рабочими звуками: стуком молотка, скрипом телеги, монотонным окриком. Не жизнь, а существование. И она, со своим взрывным, неуправляемым даром, чувствовала себя здесь диковинным уродцем, сорвавшимся с цепи. От этих мыслей становилось горько и одиноко, и она невольно ускорила шаг, словно пытаясь убежать от собственных размышлений, но они цеплялись за неё, как репейник, впиваясь в самое нутро.

Шум порта доносился приглушённо, словно из-под толстого одеяла. Голоса, скрип телег, крики чаек – всё это тонуло в молочно-белой мгле. Город казался ещё более отчуждённым, ещё более враждебным. Фигуры прохожих возникали из тумана внезапно, почти сталкиваясь с ней, и так же внезапно растворялись, не удостаивая её ни взглядом, ни словом. Она была призраком в царстве призраков, незваным гостем на пиру теней. И этот пир длился уже сотни лет, и у него были свои, чёткие, незыблемые правила, в которые она не вписывалась.