Чулпан Тамга – Ходячее ЧП с дипломом мага (страница 2)
Она сделала робкую попытку спросить дорогу у коренастого, как бык, грузчика, с трудом вкатывавшего на телегу огромную бочку с солёной селёдкой. Тот, не поднимая глаз, мотнул головой куда-то вглубь города, в лабиринт узких улочек, и что-то неразборчивое и недоброе буркнул себе под нос. Следующий, старый рыбак с лицом, как будто вырезанным ножом из старого, потрескавшегося башмака, просто флегматично, с привычным отвращением плюнул себе под ноги, едва не попав на её промокший ботинок, и демонстративно отвернулся, принявшись чинить свою сеть толстыми, неуклюжими пальцами.
Сердце Марселы сжалось от колючей обиды. Она привыкла к тому, что её замечали. Пусть как «ходячее чрезвычайное происшествие», пусть со вздохами, закатыванием глаз и предупредительными выкриками «Берегись, Вейн идёт!», но замечали. Её присутствие вызывало реакцию – пусть и негативную, но живую. Здесь же она была пустым местом. Невидимой, прозрачной, не стоящей даже мимолётного взгляда. Её магия, её диплом, её амбиции – всё это не имело никакого веса в мире, где единственной ценностью была способность тащить тяжесть, не сгибаясь, день за днём.
Собравшись с духом, она подобрала подол мантии, чтобы не волочить его по липкой, отвратительной грязи, и с трудом потащила свой предательски скрипящий и хлюпающий по лужам сундук, двинувшись вглубь этого каменного чрева, в сердце Солемна.
Улицы, отходившие от порта, были уже, темнее и ещё грязнее, если такое было возможно. Фахверковые дома с тёмными, почерневшими от времени деревянными балками стояли так тесно друг к другу, что их остроконечные, черепичные крыши почти смыкались наверху, создавая давящее, гнетущее ощущение, что ты идёшь по самому дну глубокого каменного ущелья, куда никогда не заглядывает солнце. Кривые, покосившиеся, будто пьяные, здания давили на психику, нависая с обеих сторон. Окна, маленькие и замутнённые, с редкими стёклами, смотрели на неё слепыми, недобрыми глазами. Изредка в их глубине мелькали чьи-то неясные силуэты, но стоило Марселе попытаться встретиться с кем-то взглядом, как ставни тут же с грохотом, полным нежелания идущего снизу контакта, захлопывались. Жизнь здесь пряталась, сжималась, затаивала дыхание. Она не била ключом – она сочилась, как гной из плохо заживающей раны.
Под ногами мерзко хлюпала и чавкала густая, тёмная грязь, перемешанная с чем-то откровенно подозрительным и неаппетитным. Она старалась обходить самые зловонные лужи, но её ботинки, не предназначенные для таких испытаний, всё равно промокли насквозь, и ледяная, липкая влага неприятно забиралась между пальцев ног. Её сундук, её верный и единственный спутник, то и дело с жалобным визгом застревал колёсами в глубоких щелях между булыжниками, и ей приходилось с силой его дёргать, вызывая новые звуки протеста и надрыва. Казалось, сам город сопротивляется её вторжению, цепляется за её имущество своими каменными зубами.
Она шла, сверяясь с нарисованной от руки картой, которую в спешке намалевала себе на обороте старого конспекта по зельеварению. Поворот налево, потом направо, мимо зловеще подмигивающей вывески таверны «Пьяный краб», от которой несло кислым перегаром, дешёвым хмельным варевом и ещё чем-то отдающим рвотой, дальше, мимо открытой мастерской бондаря, где монотонно и безостановочно стучали молотки, сдавливая обручи, и где воздух был густ от запаха свежего дуба и пота… И вот, наконец, она упёрлась в тупик. Вернее, не в тупик, а в узкий, изогнутый, как спина насторожившейся кошки, переулок, который так и назывался – Кривой.
Он был ещё уже, темнее и безлюднее всех предыдущих. Сюда, казалось, не доносился даже приглушённый гул порта, будто кто-то поставил здесь невидимую стену, отсекающую все звуки жизни. Воздух стоял неподвижный, спёртый, мёртвый, пахнущий старой, многовековой пылью, сырой плесенью, прогорклым деревом и, конечно же, всё той же вездесущей, въедливой рыбой. По обеим сторонам ютились какие-то низкие, приземистые склады и закрытые мастерские с наглухо заколоченными ставнями. И вот, между сапожной мастерской, откуда доносился ритмичный стук молотка и тянуло едким запахом кожи и краски, и каким-то тёмным, слепым складом с огромным заржавевшим висячим замком, она увидела его.
Дом. Её дом. И её лавка.
Сердце её ёкнуло, но на сей раз не от восторга, а от сдавленной, холодной тоски. Трёхэтажное фахверковое здание заметно и небезопасно накренилось набок, будто решив прилечь отдохнуть после долгих столетий утомительного стояния. Деревянные балки, тёмные от времени, вечной влаги и городской копоти, складывались в причудливый, местами разрушенный узор, напоминающий рёбра какого-то древнего, уставшего от жизни великана. Штукатурка между ними давно осыпалась, обнажая серую, комковатую глиняную набивку. На втором этаже было одно-единственное крошечное, словно подслушивающее, окошко, густо затянутое слоями паутины, в которой застряли пыль и былые надежды.
А над низким, приземистым входом висела вывеска. Деревянная, когда-то, видимо, даже красивая и нарядная. На ней был старательно выведен горшок, а из него вылетал светлячок, испускающий лучики золотистого, приветливого света. Но краски почти полностью выцвели от палящего солнца, бесконечных дождей и неумолимого времени. Светлячок был едва различим, размыт, а сам горшок больше походил на невнятное чёрное пятно. Марсела всмотрелась и поняла, что кто-то – вероятно, прежний хозяин, уже отчаявшийся или ушедший – пытался подновить изображение, с любовью подправляя светлячка специальной светящейся краской. Но и та почти выгорела, лишь слабая, едва заметная в полумраке желтизна по контуру напоминала о былом, возможно, и впрямь существовавшем великолепии. Она почему-то была абсолютно уверена, что эта краска когда-то вспыхивала и гасла в такт чьему-то дыханию, чьему-то настроению. Возможно, её собственному. Прямо сейчас она была тусклой и мёртвой, как и всё вокруг.
«Горшок Светляка». Так и есть. Больше похоже на «Горшок с Пеплом».
Марсела промолчала. Ей было не до сарказма. Она медленно, с тяжёлым чувством подошла ближе. Дверь была дубовая, тяжеленная, почерневшая от времени, непогоды и людского невнимания. На ней не было ни ручки, ни скобы. Лишь посредине висел массивный, увесистый бронзовый молоток в форме совы. Его большие, круглые, пустые глаза смотрели на Марселу с немым, испытующим укором. Казалось, он спрашивал: «И ты думаешь, что тебе тут место?»
«Ну что ж, – подумала она, пытаясь отогнать накатившую горькую волну разочарования и страха. – Это моё. Моё собственное, выстраданное дело. Мой единственный шанс не пропасть, не вернуться с позором, не услышать снова: «Вейн, ты гениальна в своём роде, но твой род – это катастрофа».»
Она сглотнула тяжёлый, горячий комок в горле, который предательски подкатил к самым глазам, и решительно шагнула вперёд, упёршись плечом в массивную древесину. Но дверь не поддалась. Она не была заперта на замок, она просто не двигалась с места, будто вросла в каменный косяк или сама решила стать частью стены. Дерево было тёплым – не от солнца, а от какой-то внутренней, едва уловимой жизни, – но неподатливым, как скала.
– Э-э-э… – пролепетала Марсела, снова толкая её изо всех сил, чувствуя, как подошвы скользят по мокрому камню. – Откройся? Пожалуйста?
Ничего не произошло. Дверь хранила каменное, древесное безмолвие. В тишине переулка её собственное дыхание звучало неприлично громко.
– Замолчи, – сердито буркнула она вслух, чувствуя, как слёзы подступают всё ближе. – Ты не помогаешь.
Она с досадой осмотрела молоток-сову. Может, нужно в него постучать? Но это же молоток, а не дверная ручка. Это было странно. Непрактично и очень, очень странно. Весь этот город, эта лавка… всё было пронизано какой-то унылой, отталкивающей, почти враждебной магией запустения. Магией, которая говорила: «Уходи. Тебе здесь не рады».
Собравшись с духом, она взяла холодный, шершавый от окиси металл. Он был ледяным, как сердце Солемна. Она негромко постучала. Глухой, невыразительный звук, словно она стучала не по дереву, а по толстому слою влажного войлока или по земле, утонул в спёртом, беззвучном воздухе переулка.
Она замерла в тщетном ожидании. Минуту. Две. Ничто не шелохнулось. Никто не открыл. Конечно, кто откроет? Она же здесь теперь единственная и полноправная хозяйка. Хозяйка ничего. Хозяйка двери, которая не хочет открываться, и вывески, которая не хочет светиться.
Отчаяние, холодное и липкое, начало подбираться к ней, тонкими щупальцами пробираясь сквозь ткань мантии, одежды, кожи прямо к самому сердцу. Она осталась совершенно одна в чужом, холодном, враждебном городе, перед своей собственной лавкой, которая наотрез отказывалась её впускать. Это было новое, невиданное ранее дно. Ниже, чем провалить выпускной экзамен по Теории магических потоков, заснув от перенапряжения прямо на учебнике. Ниже, чем случайно превратить пышную шевелюру строгого декана в розовые, кудрявые локоны, которые потом полгода не могли придать нормальный, человеческий цвет. Это была бездна, в которой не было даже эха её прежних неудач – только тихий, всепоглощающий морок Солемна.