Чухе Ким – Звери малой земли (страница 78)
Эпилог
Море
После того как смертный приговор привели в действие, оставаться в Сеуле было не в моих силах. Я уволилась из школы. Вернувшись домой, я поскорее собрала вещи. Практически все свое имущество я раздала соседям и кое-кому из учениц. Потом я сходила в сад и выкопала бриллиантовое колье и вазу. Оба предмета были упакованы в шелк и спрятаны в коробочки. Они были именно такими, как я их помнила. Изменилась только лишь я одна.
На поезде я отправилась в Пусан. По дороге наблюдала за тем, как меняются пейзажи за окном. Когда я сошла с поезда, солнце уже садилось над гаванью. Прямо у моих ног села шумная стайка чаек. А потом я услышала переклички кораблей, о которых мне рассказывал поэт. Показалось, что я наконец-то смогла вздохнуть полной грудью в первый раз с того дня. Но от Сеула я еще уехала недостаточно далеко. На следующее утро я села на паром до Чеджудо. Остров оказался совсем не такой, как материк. Даже море здесь другое. Вода у песчаных пляжей светло-бирюзовая. Вдали от суши она становится зеленой, как изумруды, и голубой, как сапфиры. В некоторых местах, где от утеса отступают черные обломки вулканической породы, волны приобретают сине-фиолетовый оттенок, словно они даже посреди бела дня отражают в себе ночное небо. В середине зимы, когда я прибыла на остров, вовсю цвели камелии с лоснящимися зелеными листочками. При малейшем дуновении ветра красные лепестки разносились по темным скалам или падали в море. В воздухе пахло солью и спелыми мандаринами.
Хисун нам всегда рассказывала, что Чеджудо – самое красивое место на свете. Я мало путешествовала в своей жизни, поэтому мне тяжело сказать что-то на этот счет. Но думаю, что она все же была права.
Я подыскала себе пустую хижину на берегу моря. На Чеджудо тогда было много брошенных домов – последствия беспорядков и вспышек холеры в 1940-е и 1950-е годы. Никто из местных не обрадовался мне. Впрочем, никто меня и не прогнал. Островные жители всегда сторонятся людей с материка. Все они говорили на каком-то своем диалекте, так что понять, о чем они перешептываются и хихикают, глядя мне в лицо, я не могла.
Первое, что я сделала, – рассеяла прах. Если бы у меня была возможность – я бы поискала родных Хисун. Но мы познакомились, когда я была еще ребенком. Я даже фамилии ее не знала. Я вышла с прахом на утес у моей хижинки. Ветер унес останки в море.
– Как вам здесь? Красиво, тетушка Дани? Рада вернуться домой, Хисун?
Ответом мне служили только завывания ветра.
С высоты утеса мне открывался вид на бухту, где ныряльщицы переодевались и отдыхали между погружениями. После нескольких дней колебаний я все-таки направилась к ним. От спуска вниз у меня кружилась голова, а ноги подкашивались.
– Хотела бы поучиться у вас нырянию, – заявила я женщинам без уверенности, что они меня поймут. Они что-то обсудили на своем диалекте, посмеялись и продолжили сушиться у костра. Одна из женщин кормила младенца, другая раздавала мандарины подругам. Кажется, они полагали, что я рано или поздно сама оставлю их в покое. Я повернулась, тревожась по поводу перспективы забираться обратно вверх по утесу.
– Как такую городскую даму, как вы, занесло к нам на остров? – раздался голос сзади. Я развернулась. Говорившая была одета в черные льняные штаны для ныряния. Белая рубаха не могла скрыть, что она была на последних месяцах беременности. Слова она выговаривала на плотном, ритмичном южнокорейском диалекте – она тоже явно была родом не из этих мест.
– Хочу стать ныряльщицей, – сказала я.
Она посмеялась от души:
– Первый раз слышу подобное! Тетушка, это не то занятие, которому можно научиться в вашем возрасте. В этих водах часто тонут люди. Вам бы стоило позаботиться о себе, тетенька.
Денег после продажи дома в Сеуле у меня было более чем достаточно. Единственное, что мне оставалось делать, – гулять целыми днями по острову. Как-то утром я направилась к укрытому снегом вулкану Халласан, который отлично просматривался с моего конца острова. На первый взгляд казалось, что он совсем близко, но после долгих часов ходьбы я все еще была от него на большом расстоянии. Наконец пришлось признаться себе, что я заблудилась и вообще глупо было с моей стороны пытаться добраться до горы без посторонней помощи. Каким-то образом мне удалось найти дорогу обратно к деревне, которую я распознала по знакомым деревьям и кустам. Там я и услышала стоны и вопли, раздававшиеся из огороженной хижины неподалеку.
Я забежала в дом и обнаружила там женщину в предродовых схватках. Это была та самая ныряльщица, которая отправила меня восвояси. В деревне не было ни души: мужчины ушли на лодках в море, а женщины отправились нырять.
Я попыталась вспомнить, что делала с Луной повивальная бабка. Если бы роды выдались тяжелыми, то я бы, вне всяких сомнений, не смогла бы оказать помощь. Но роженица была молодой и здоровой, как и произведенный ею в конечном счете на свет мальчик. Мне только и оставалось, что перерезать пуповину, вымыть малыша и уложить его матери на руки.
Наблюдение за морем наводит человека на глубокие думы. Многие дни я просто сидела на пляже, прижав ноги к груди, и предавалась воспоминаниям. Поначалу я плакала при мыслях о Чонхо и о последней улыбке, которую он подарил мне, пока его забрасывали камнями и вели в последний путь. Но чем дольше я всматривалась в бесконечные голубые волны, тем чаще мое сознание устремлялось к счастливым эпизодам моей жизни. Если уж быть совсем откровенной, то мне становится все сложнее вспоминать во всех деталях то страшное, что со мной произошло. От ужасов остались одни обрывистые образы.
Я вспомнила, что в ту ночь, когда мы с Ханчхолем окончательно разошлись, я заснула, не проронив ни слезинки. А вот во сне меня душили горькие слезы. Очнувшись, я с удивлением поняла, что мои глаза влажные. А вот что мы говорили друг другу в тот последний вечер – и чем он мне разбил сердце, – я вообще не могу вспомнить. Зато я вижу с предельной ясностью красивые мгновения. Вальс с тетушкой Дани, Луной, Лилией и Хисун. Мой первый выход на сцену театра
И оттого мне печально и стыдно думать о Чонхо.
– Что же вы тут все сидите целыми днями напролет и смотрите в море, тетушка? Вам не о ком позаботиться?
Это была все та же девушка в костюме для ныряния. Местные, зная только, что она с острова Чиндо поближе к материку, прозвали ее «ныряльщицей с Чиндо». Или в крайнем случае «мама Чхольсу» – по имени малыша.
– А где Чхольсу, ныряльщица? – поинтересовалась я.
– Оставила его на камне, вон там в бухте. – Она бросила взгляд через плечо.
– Что? Как можно оставлять почти новорожденного малыша на камне у моря? – Я вскочила на ноги одним прыжком.
– Тетушка, так поступают все ныряльщицы. Как я узнаю, что его надо покормить, если его не будет рядом? – Она закатила глаза к небу.
– Я все равно сижу на берегу. Давай я за ним пригляжу?
– А вы думаете, что я здесь по другому поводу? – Она улыбнулась и повела меня к бухте. Чхольсу мяукал, совсем как котенок. Он лежал на черном камне, по форме напоминавшем миску, парившую где-то в метре над землей. Мать быстро распахнула рубашку и поднесла малыша к груди. Я заметила большой кровоподтек у девушки на плече и спросила, откуда он.
– Ничего особого. Волны здесь тяжелые, – ответила она.
Дни становились все длиннее, а Чхольсу из ярко-красного стал светло-бежевым. У этого малыша был прекрасный характер. Вместе мы сидели в бухте, куда не проникали ни брызги, ни ветер, ни солнце. Ныряльщицы периодически возвращались, чтобы опустошить сумки, полные морских ушек, и перекусить чем-то перед следующим заплывом. У них все было жестко регламентировано, и каждая могла нырять только в строго отведенной ей зоне. Мама Чхольсу выходила только в неглубокие воды прямо у берега. По возвращении ее ноша обычно была гораздо легче, чем у остальных.
Как-то ночью я все никак не могла заснуть. Мешали грохочущие волны. Как только начало светать, я отправилась на прогулку. Солнце еще не показалось из-за моря. Окружающий мир сиял всеми оттенками оранжевого и розового.
Ноги привели меня к утесу. Там, посреди трепещущей свежей травы, стояла пара диких гнедых лошадей. Животные с поразительным спокойствием долго взирали на меня.
– Пошли. Если уж ты хочешь нырять, то я тебе покажу, как мы это делаем, – заявила ныряльщица, кидая мне пару штанов для ныряния и белую льняную рубаху.
– А как же Чхольсу?
– Ничего с ним не случится. Я его только что покормила. Тем более что мы ненадолго.
Я быстро переоделась и нацепила круглые очки для плавания себе на голову. Сумку, нож и буек ныряльщица мне не дала, потому что до ныряния и вылова морских ушек мне предстояло учиться еще не один месяц.
Вода оказалась гораздо теплее, чем я думала. В тот день я просто училась держаться на поверхности без погружения. Часами я лежала в неглубокой бирюзовой воде, давая волнам качать мне взад и вперед, ровно так, как я баюкала Чхольсу.
Я наконец-то добилась хоть немного уважения у жителей нашей деревушки, когда приобрела у мэра окрестного городка черно-белый телевизор. Ни у кого в деревне никогда не бывало в собственности такого аппарата. Так что практически каждый вечер ко мне наведывались гости послушать новости. Пускай им практически ничего не было понятно из слов ведущих. Временами телевизор выдавал помехи, и мне приходилось колотить по нему, чтобы он снова начинал работать. Даже это моим односельчанам нравилось. Женщины стали называть меня «бабулей из Сеула».