Чухе Ким – Звери малой земли (страница 26)
Декларация независимости
Республики Корея
– Сколько экземпляров? – спросил Мёнбо.
– Уже две тысячи, к 1 марта будет десять тысяч, – ответил Сонсу.
– Сонсу, ты на славу потрудился во имя Родины, – тепло поблагодарил Мёнбо друга. – А что с флагами?
Сонсу махнул в сторону мужчин у столов, которые обмакивали деревянные бруски в красную, голубую и черную тушь и затем штемпелевали отпечатки на полотнах из муслина.
– Что бы ты ни говорил, а дела красноречивее слов. Сонсу, ты в самом деле патриот, – тихо сказал Мёнбо.
Сонсу вздохнул и покачал головой.
– Мёнбо, если уж мы говорим по душам… Прислушайся к моим словам, если ты хочешь, чтобы Корея пережила текущую бурю и вышла из нее невредимой, а не сгинула без следа в истории, – обратился он к другу с большей искренностью, чем прежде. – Я не верю, что все это сработает. Чего можно добиться протестом? К чему «Декларация независимости» в отсутствие реальной власти? Все, чего можно добиться этим, – это еще больших гонений со стороны японцев, тысячи арестов, а возможно, и чего-нибудь похуже.
– Мы это знаем, Сонсу, – решительно сказал Мёнбо. – Все активисты поклялись поставить подписи на Декларации и дать себя арестовать без лишнего сопротивления. Лидеры
– Ты меня не дослушал. Если ты действительно хочешь свергнуть японский режим, то не стоит собирать безвластных людей и призывать их маршировать с одними флагами наперевес. Тебе нужна помощь извне, скорее всего – от США. Ты же слышал «Четырнадцать пунктов» Вильсона, в которых говорилось и о восстановлении суверенитета всех колонизированных народов мира. Вильсон дал это обещание перед лицом всех наций. Он не сможет нас проигнорировать, особенно если мы обратим его внимание на то, как американские интересы связаны с Азией. США ни к чему слишком могучая и алчная Япония посреди Тихого океана. Вильсон к нам прислушается[31], – отметил Сонсу, позволив себе в один миг раскрыть больше сокровенных мыслей, чем за все предшествующие годы. И хотя бы за это Мёнбо испытывал благодарность к другу.
– Все это я, конечно же, слышал и прежде. Как вполне серьезно утверждают некоторые, мы так сильно отстали от всего мира, что, вместо того чтобы бороться за суверенитет, нам стоило бы попросить Америку управлять нами. – Мёнбо горько усмехнулся и опустил глаза.
– Ну, таким образом мы, по меньшей мере, не будем полностью уничтожены. Что важнее: громко провозглашенная номинальная независимость или действительное процветание? Разве борьба за независимость не утрачивает смысл, если во имя этого ты истребляешь полстраны? Ты ведешь себя так, будто бы тебе наплевать на смерть. Но ведь весь смысл борьбы как раз в жизни, разве нет? – заметил Сонсу, и в его глазах Мёнбо явственно увидел правду, но правду именно
– Ты прав. Я не боюсь смерти. Но я также не считаю, в отличие от тебя, что наше сопротивление совершенно бессмысленно. Я принимаю твою помощь с благодарностью, которую не выразить словами. Но для меня и для многих людей, подобных мне… Для нас цель движения не в том, чтобы избежать исчезновения. Цель в том, чтобы сделать то, что должно сделать. Чувствуешь, что мы снова подошли к пункту, по которому ни ты, ни я не переубедим друг друга? Руководствуясь одной лишь логикой, нельзя понять, что хорошо, а что плохо. Я не намерен убеждать тебя видеть мир таким, каким его вижу я. Я могу признать только одно: моя душа требует, чтобы я завершил задуманное…
С этим Мёнбо надел шляпу, всем своим видом показывая, что визит подошел к концу.
Утром первого мартовского дня Чонхо проснулся с необъяснимым чувством беспокойства, вызванным неразборчивым шепотом на ухо.
Приятели уже давно пришли к мнению, что Чонхо обладал редкой способностью предвосхищать события. Мальчик успел поведать друзьям, что его отец охотился на тигров в Пхёнандо, и как раз по отцовской линии он унаследовал инстинкт к выживанию, свойственный животным – и людям, которые на тех охотятся. В глубине души Чонхо не знал, насколько это соответствовало действительности. Но, пожив на улице, он приспособился чутко считывать выражения лиц, вслушиваться в значения слов и распознавать тайный смысл молчания. Иногда ему самому казалось, что он чует перемену в воздухе, заранее избегая угрозы, будь то от стражей порядка, шайки мальчишек постарше или группки взрослых. Таким образом, ему удавалось неоднократно уберечь свою ватагу от опасности и в конечном счете завоевать их непоколебимое доверие.
Чонхо поднялся с грязной охапки соломы, которая служила им и полом, и постелью. Слева от него все еще спал Вьюн. Рядом с ним лежал Ёнгу. Пес устроился аккурат между мальчиками, на самом удобном месте в палатке.
– Вьюн, просыпайся, – шепнул Чонхо, тряся друга за плечо.
– Хм? Отстань, дай еще немного поспать.
– Давай просыпайся, – повторил Чонхо. – Что-то должно произойти сегодня.
– Ты о чем? – уточнил Вьюн, потирая глаза кулачками. – Что должно случиться?
– Не знаю. Что-то дурное, – сказал Чонхо. Только когда эти слова сорвались у него с языка, он понял, что именно ощущал.
– Нам сегодня надо быть поосторожнее. Я думаю, что нам не стоит разделяться на группы, как обычно. Лучше держаться вместе.
Обратив внимание на то, сколь серьезен был Чонхо, Вьюн окончательно пробудился и кивнул.
– Ты у нас главный, тебе и решать.
Пятнадцать мальчишек в сопровождении пса вместе покинули лагерь при первом появлении на горизонте бледно-розового диска солнца, напоминавшего глаз, вперившийся в город. Некоторые мальчики хотели приняться за повседневные занятия и развлечения, но Чонхо никого не отпускал. Вокруг жизнь кипела, как обычно, за исключением одного: Сеул переживал наплыв деревенских жителей, прибывших в город, чтобы поприсутствовать на похоронах императора, до которых оставалось пару дней. На улицах толпились торговцы, разносчики, рабочие и студенты. От их криков и шагов гудела дорога, укрытая свежим слоем снега. В бодрящем морозном воздухе витал манящий аромат жареных каштанов. Слюнки потекли и у мальчиков, и у пса, но вся компания постаралась забыть о голоде и продолжила блуждать по улицам.
Солнце уже было в зените, когда они добрались до широкой площади, которая была заполнена сотнями людей, по большей части – студентами, одетыми по форме.
– О, Чонхо, ты только посмотри на эту толпу! Бьюсь об заклад, что нам будет чем поживиться здесь, – радостно воскликнул Вьюн. Но Чонхо покачал головой. Его глаза устремились к высившейся на другом конце площади пагоде, перед которой стоял лицом к толпе студент в черной кепке и длинном зимнем пальто. На вид ему было не более 18 лет. Паренек поднял вверх сжатую в кулак руку, и толпа затихла.
– Сегодня мы провозглашаем Корею независимой страной, а корейцев – свободным народом, – начал студент, зачитывая текст с широкополосной листовки, которую он держал в руках. Его голос, по идее, должен был заглохнуть на таком расстоянии. Но холодный воздух разнес звук по всей площади, на которой вдруг стало противоестественно тихо.
– Мы хотим объявить это на весь мир, чтобы доказать незыблемую истину равенства всех людей, а также чтобы защитить последующие поколения, которые благодаря нам должны будут пользоваться бессрочными правами на суверенитет и на выживание. Того требуют общечеловеческая совесть, диктат Неба и современная этика. А посему нет силы на земле, которая способна нас остановить. Вот уже минуло десять лет, как нас принесли в жертву империализму – наследию темного прошлого. Долгих десять лет мы переживаем безмерные страдания под гнетом чужеродного народа. Такого мы не знали за все пять тысяч лет нашей истории. Для всех двадцати миллионов корейцев самое сокровенное желание – обрести свободу. На нашей стороне – совесть всего человечества. Пускай сегодня справедливость будет нам армией, гуманизм – копьем и щитом. С таким оружием в руках мы никогда не падем! – Студент выбросил кулак вверх, будто бы желая вступить в схватку с небом над головой. Толпа взревела.
– Сегодня мы лишь пытаемся воссоздать себя, а не уничтожить кого-либо. Мы не ищем возмездия. Мы лишь хотим исправить ошибки, допущенные японскими империалистами, которые подавляют и грабят нас. Мы хотим жить как люди, по справедливости… Новый мир уже на горизонте. Время власти силы – в прошлом, сейчас перед нами открывается время власти добродетели. Кончилось растянувшееся на столетие ожидание, гуманизм заполонил своим светом весь мир. Для каждого живого существа на земле наступает новая весна. Нам нечего страшиться…
Чонхо мало понимал, о чем шла речь, но он ясно видел вокруг себя взволнованные лица. Многие люди в толпе плакали, да и сам Чонхо с удивлением заметил, как к его глазам подступает теплая влага. Чонхо ни одного дня не провел в школе. Однако он прочно заучил урок о том, что окружающий его мир был безнадежно мрачным местом. И не только для его семьи и шайки мальчишек-попрошаек, но и для всех людей, стоявших на площади в тот момент. Их общая боль отдавалась во всем его теле, словно удары единого сердца.