Чухе Ким – Звери малой земли (страница 28)

– Вам известно, кто я? Я спутница судьи… – выкрикнула по-японски женщина. Ее бледное лицо, будто выбеленное свинцом, исказила гримаса ужаса. Ито ощущал лишь отвращение к ней.

– Шлюха! – Ито наотмашь ударил ее прикладом по голове, и женщина упала вперед, коленями в грязь. К ней подскочил солдат, связал ей руки за спиной и взял ее под стражу. Этот эпизод послужил сигналом для того, чтобы вокруг разразился головокружительный хаос. Ито сделал несколько шагов назад и начал наблюдать за тем, как манифестанты разбегаются во все стороны под вопли и выстрелы. Ворота американского консульства оставались закрытыми. Проявление благопристойной солидарности оказалось лишь показухой.

Прошел час-другой. Ито потерял счет времени. Он давно приучил себя удерживать контроль над ситуацией и прежде всего не давать выход собственным эмоциям. Но в этот раз разум был неподвластен ему, подобно куда-то запропастившемуся своенравному скакуну. Придя в себя, Ито увидел расхаживающих взад-вперед солдат, тыкающих штыками и саблями во всякого, кто еще корчился под их сапогами. Ито взглянул вниз и увидел под собой искореженную груду беспорядочных обрубков, в которых едва узнавался целый человек. Единственное, что обнаруживало признаки жизни в куче конечностей, – тяжелое дыхание и брызги крови изо рта. От человека, руки которому уже давно обрубили, осталось только туловище, что придавало ему вид выброшенной на сушу рыбины… Только тут Ито понял, что это был тот самый мужчина в белом, по которому он прошелся саблей ранее. В залитых кровью глазах близкого к смерти человека еще оставалась мизерная доля надежды на то, что он как-то сумеет выкарабкаться. Так и пчела, которой оторвали крылышки, продолжает извиваться. Однако Ито знал по опыту, что на месте пчелы себя так вело бы абсолютно любое живое существо. Все сущее всегда предпочитало погибели цепкие лапы мучений. Ито прикончил мужчину ударом сабли и затем переложил рукоятку в левую руку. Правую руку свело болезненной судорогой, но, кроме этого, он больше совершенно ничего не чувствовал.

Солнце скрылось за тяжелыми черными, будто бы обуглившимися тучами. В полутьме Ито обратил внимание на вспышку чего-то красного метрах в пятидесяти от себя и признал в ней рыжеволосого помощника генконсула, с которым судьба свела их чуть ранее. Молодой человек склонился над трупом. Рядом с ними находился еще один белолицый, ниже ростом. Он согнулся в поясе и держал в руке нечто прямоугольное. Ито пошел в их направлении с пистолетом наготове. Мужчины вскинули руки над головой и крикнули по-японски:

– Не стреляйте! Мы американцы!

Подойдя поближе Ито увидел, что прямоугольником в руке невысокого мужчины был карманный фотоаппарат.

– Associated Press. Не стреляйте, – медленно повторил мужчина. Было даже нечто забавное в том, как люди отказывались верить в свою тленность вплоть до самого последнего мгновения, когда им под кожу впивалась пуля. И это притом, что смерть – единственная штука, в наступлении которой – пускай чуть раньше или позже – можно быть уверенным. Вот к чему сводится жизнь: к абсурдному неверию в ее конец. Такая тоскливая мысль пронеслась в голове у Ито. Он вздернул пистолет, прицелился фотографу прямо в лоб и нажал на курок.

Пистолет щелкнул. Веки мужчины трепетали, как крылышки погибающего мотылька. Он все еще стоял, невредимый, если не считать быстро распространяющегося по штанам пятна в районе паха. В ноздри Ито ударил запах мочи. Так получилось, что у Ито закончились патроны.

Он спрятал пистолет и вновь обнажил саблю. Белые мужчины дрожали, как листья. По их лицам стекал обильный пот. Рыжеволосый дипломат что-то шептал себе под нос, прикрыв глаза. Уверившись, что те уже совсем приготовились к смерти, Ито со вздохом убрал саблю в ножны. Мучительная боль пронзила его правую руку. А мясником, готовым рубить хоть правой, хоть левой, Ито не был.

– Вон отсюда, – проговорил он. День выдался долгий, и усталость навалилась на него тяжкой ношей. Свое предназначение он выполнил на «отлично». Теперь можно было и отдохнуть. Пока он не передумал, он махнул в сторону, словно отгонял надоедливых мошек. И оба американца, оставляя за собой следы пота, слез и мочи, кинулись обратно за стены своей обители.

Глава 10

Самый темный оттенок синего

Проводив после марша своих приятелей до безопасного крова палаточного лагеря, Чонхо вновь отбыл в город, уже в одиночку. Он ясно чувствовал, что у Яшмы что-то случилось. Его тянуло в сторону ее дома, словно она призывала его на помощь, дергая за невидимую ниточку, которая связывала их. Но по прибытии на место Чонхо встретили наглухо запертые ворота. Он постучался, предвосхищая нервный разговор со слугами или, что было бы еще хуже, членами ее семьи.

Дверь приоткрылась на миллиметр. Из-за ворот послышалось изумленное «ах!».

– Это ты! – сказала Яшма, отпирая засов. – Заходи скорее.

– Все в порядке? Что-то случилось? – Чонхо проскользнул внутрь. Яшма затворила дверь. Личико девочки было в красных пятнах и мокрое то ли от пота, то ли от слез.

– Тетя Дани и Хисун, наша горничная, отправились на протест. Они так и не вернулись, а Луне очень плохо, – выдавила Яшма. – Она собралась рожать. Я даже не знаю, что делать.

Чонхо ничего не знал о родах за исключением того, что его мать скончалась, рожая младшую сестренку. Он предпочел промолчать по этому поводу и спросил:

– Здесь еще есть кто-нибудь? Чем я могу помочь?

– Лилия сидит у Луны. Она еще более напугана, чем я. – Яшма протерла лицо. – Ума не приложу, где можно найти повивальную бабку. Все еще опасно выходить на улицу.

– Я побегу за помощью. А ты оставайся здесь. – Чонхо пытался вспомнить хоть что-то, что ему объясняла повивальная бабка, принимавшая роды у матери. Уносясь вдаль, он кинул через плечо: – Позаботься, чтобы Луне было тепло! И давайте ей воды!

Это был тихий час, когда ночь сменялась утром. Небеса были окрашены в самый темный оттенок синего. Где-то через час должны были запеть птицы. Чонхо пронесся через квартал, где знал каждую лавку, каждое здание, а заодно и домик под сенью финикового дерева, куда беременные особы заходили в любое время дня и ночи. Здесь он нашел и поднял с постели старенькую акушерку, которая, казалось, была единственной душой в Сеуле, нисколько не ошеломленной видом Чонхо. Ее морщинистые руки принимали роды у всех женщин в округе, а потому она и не видела особой разницы между малышом, родившимся на глиняном полу в землянке, и ребенком, произведенным на свет на шелковой постели в особняке.

По прибытии на место повивальная бабка, присмотревшись к Луне, приказала девочкам принести ей ножницы, ниток, чистые простыни, а также горячей и холодной воды. Несколько часов прошли без новостей. Акушерка, игнорируя паникующих девочек, даже один раз вышла в сад и присела рядом с Чонхо, чтобы передохнуть. Мальчик все никак не мог понять, почему бабка оставалась такой спокойной. Она вернулась в дом, как раз когда забрезжил рассвет. Чонхо остался созерцать сереющий вокруг него мир в одиночестве.

Он прикорнул где-то на полчаса. А может быть, и дольше. Его разбудила выскочившая на улицу Яшма. Она с улыбкой сообщила Чонхо:

– Девочка.

– Как они? И как ты? – спросил Чонхо.

– Обе спят. Тетушка сказала, что она никогда не видела такой хорошенькой малышки за все время, которое принимает роды. А она даже принимала роды у принцессы! – заявила Яшма, жестом приглашая его проследовать за ней на кухню. – Бери все, что хочешь.

– Я не из-за еды здесь, – промямлил сконфуженно и расстроенно Чонхо. – Я тебе хотел помочь.

– Знаю, Чонхо. Знаю. И спасибо тебе. – Яшма потянулась к нему и взяла его руку в свою. От нежного касания кончиков ее пальцев у мальчика по руке пробежал целый звездопад. Ему очень хотелось остаться вместе с ней и держаться с ней за руки. Но вскоре она отпустила его и начала собирать еду в большой тюк.

– Жаль, что ты не можешь остаться… Мне нужно вернуться к Луне. – Она, вновь взяв его за руку, направилась обратно к воротам. На полпути она вдруг остановилась. – Если бы не ты, то Луна могла бы умереть. Странно, что ты появился как раз в тот момент, когда я думала о тебе. Я даже не представляла, как именно ты мог бы нам помочь. Просто подумала о тебе.

Чонхо хотел было сказать ей, что она прочно обосновалась в его голове, будто бы более приятного пристанища найти нельзя было, но нахлынувшая на него волна волнения остановила порыв объясниться. Лучики утреннего солнца играли на кончиках ресниц Яшмы. Тонкие волосы, выбившись из растрепанной ночной косы, обрамляли ее лицо легкими облачками. Яшма светилась изнутри предвкушением того, что последующая жизнь принесет ей гораздо больше, чем первые одиннадцать лет на земле. Чонхо показалось, что он видел наяву и любил ничуть не меньше и эту будущую Яшму.

– Я расскажу тете Дани, как ты нам помог, и она тебя вознаградит. Может быть, она даже согласится поселить тебя к нам. У нас есть лишняя комната. И тогда тебе не придется больше спать на холоде. Ты всегда будешь сыт здесь. Может быть, тебя даже в школу отправят. Как же я рада, Чонхо! – Она улыбнулась и пропустила его через ворота.

На третье утро пребывания в тюрьме Дани пробудилась от тошнотворной мокроты в нижней части тела. Она сообразила, что обмочилась во сне. После ареста во время демонстрации она все держалась, не позволяя себе справлять нужду, как остальные, прямо на пол. Никаких ночных горшков в женской камере не было предусмотрено. Воду они также не получали, и все это время она ощущала, как выделения заполоняют ее тело и распространяются по нему, придавая коже желтоватый оттенок. Прошлой ночью она – женщина образованная и смелая – засыпала с мыслью о том, что не может быть большего наслаждения или удовлетворения, чем в момент, когда выпускаешь скопившийся водопад мочи вдали от посторонних глаз.