Чухе Ким – Город ночных птиц (страница 4)

Мама подогнала друзьям пальто по фигуре, и они пригласили ее после смены поужинать. После нескольких таких встреч Павел как-то сам собой отпал, а Николай и мама стали проводить время наедине. За мамой вплоть до того момента никогда не ухаживали. Никто не покупал ей шоколадки в подарок и не прогуливался с ней вдоль живописных каналов, вместо того чтобы ехать на метро. Николай сыпал цитатами поэтов и расспрашивал ее о детстве, а когда она объяснила, насколько одиноко чувствовала себя всю жизнь, он крепко обнял ее, так что выжал из легких весь воздух – а заодно и все печали. Отец Николая осушал по бутылке спиртного в день, вынудив сына бежать из дома в четырнадцать лет. Тогда у парня и началась самостоятельная жизнь. Родными и близкими ему были только книги и деревья. Каждое утро он, открывая глаза, всматривался в одиночество. Но тому наступил конец, заявил он, переплетая пальцы своей руки с мамиными. Каждое его слово, каждый взгляд, каждый поцелуй обжигали ее, как раскаленные угли. В общем, мама влюбилась в Николая.

В конце месяца Николай улетел обратно на Сахалин, пообещав звонить и писать как можно чаще. И долгое время он действительно звонил каждую неделю – даже после того, как мама сообщила ему о беременности. Потом она родила, и ей пришлось оставить работу в универмаге, а Николай начал присылать ей деньги. Мне было девять месяцев, когда он приехал в отпуск. Он часами играл со мной, читал мне Пушкина и пел колыбельные. Несколько раз он отлучался и возвращался лишь под утро, заявляя, что засиделся с товарищами-лесорубами и не заметил, как пролетело время. Но маму так обнадеживало его присутствие, да и времени, которое они могли провести вместе, оставалось так мало, что она на все закрывала глаза.

Через несколько месяцев после того, как Николай отбыл обратно на лесопилку, он перестал выходить на связь. Мама все пыталась дозвониться до него. Он не подходил к телефону, и ей приходилось оставлять ему сообщения. Скучал ли он по ней и Наташе? Любил ли он ее по-прежнему? Он перезвонил, и они коротко обсудили ее сомнения, прежде чем ему пришлось вернуться к работе. Их звонки повторялись еще несколько раз – от четырех до двенадцати, насколько мама помнила. Но она не могла забыть, как во время звонка, который стал для них последним, он процитировал ей вот эти строчки из Данте: «Не бойся; нашего пути отнять нельзя; таков его нам давший».

Тем временем приближался положенный отцу месячный отпуск. И мама верила, что настанет день, и он придет с коробочкой шоколадных конфет и игрушками для меня. Поразительно, но она не теряла веру вплоть до последнего дня его предполагавшегося отпуска. Когда и в тот день от отца не поступило никаких известей, мама, наверное, сошла бы с ума, если бы ей не надо было кормить и растить дочку. Николай многие месяцы не присылал денег, и мама понятия не имела, как ей самой зарабатывать. Как-то зимой, когда она собралась с силами и вывезла меня на прогулку в коляске, на улице ее окликнул какой-то человек. Это был Павел – все в том же пальто из темно-зеленого шерстяного габардина, которое мама продала ему будто в другой жизни. У Николая имелось точно такое же – не удержалась она от воспоминания. У нее промелькнула мысль, что она предпочла бы увидеть Николая в этом пальто, но мама устыдилась своей слабости, когда Павел обхватил руками в перчатках ее собственные. Павел бросил лесозаготовки еще в прошлом году – накопил достаточно денег на комнату в коммуналке для себя и жены. Послушав его какое-то время с трепетавшим от нетерпения сердцем, мама дрожащим голосом спросила, нет ли вестей от Николая. Она опасалась, что он погиб в результате несчастного случая на лесопилке. По взгляду Павла было понятно, что он не знал, какие слова подобрать, пока разглядывал личико малышки в коляске. Наконец он печально проговорил:

– Я к вам слишком хорошо отношусь, Анна Ивановна, и мне больно, что ни правда, ни ложь не принесут вам утешения. А потому, думаю, вы предпочтете услышать правду. У Николая все хорошо. Он нашел работу с приличной зарплатой во Владивостоке – там все же покультурнее, чем на Сахалине. Я не знал, что он прекратил вам звонить.

К чести мамы, она не разрыдалась прямо на улице. Она поблагодарила Павла за то, что тот был с ней искренен. К чести Павла, он сделал все, чтобы помочь женщине, с которой, стоит признать, общался считаные дни несколько лет назад. Его жена была знакома с гримершей в Мариинке, и через нее маме начали предлагать швейные заказы, которые она могла брать на дом.

Я очень рано узнала, что самое болезненное в мире – неопределенность. Непонимание, кому можно довериться. Незнание, кто останется рядом. Единственный способ убедиться, что тебя не бросят, – уйти первой.

Лежа ночью в кровати, я не мечтала, как остальные девочки, о свадьбе в белом платье. Я мечтала о том, чтобы уйти.

Вот только не исчезнуть, как Николай, а стать настолько известной, чтобы те, кого я оставила, могли видеть меня на снимках в газетах.

У служебного входа сидит незнакомый вахтер, слушает по радио Пуччини. Когда я подхожу, он прекращает подпевать, выпрямляет ноги и так резко поднимается с кресла на колесиках, что то отлетает к стене.

– Наташ… Наталья Николаевна, – выговаривает он с запинкой. – Как же я… Рад видеть вас.

Мне стыдно признаться, что его я совсем не помню.

– Пожалуйста, просто Наташа, – отвечаю я. – Я на класс.

– Да, разумеется. – Вахтер нервно улыбается, одной рукой приглаживая поредевшие волосы, а другой указывая в сторону коридора. Когда я собираюсь отвернуться, он придерживает меня за локоть. – Наташа, – говорит он, сжимая мою руку, и мне стоит больших усилий, чтобы не вздрогнуть, – добро пожаловать обратно в Мариинский. – Он объявляет это довольно торжественно и, когда я улыбаюсь и благодарю его, отпускает меня с выражением робкой радости на лице.

Раздевалка пуста. Так тихо, что ясно слышится тиканье малой стрелки на желтых настенных часах. Три минуты двенадцатого. Труппа уже на классе. Я переодеваюсь в один из новых купальников и трико. Не смотря в зеркало, собираю волосы в пучок. В пуантах стопы кажутся более живыми и гибкими. Я чувствую связь с полом, ощущаю, как поднимаются коленные чашечки, как выворачиваются бедра. Лопатки сами собой устремляются назад, а шея вытягивается и выпрямляется. По телу проносится волна облегчения. На мгновение я снова узнаю себя. Будто бы разрастающееся и затем выравнивающееся пламя свечи.

В раздевалку струйкой просачивается музыка, и я следую за ней по коридору. Дверь в репетиционный зал открыта. Они отрабатывают pliés, и, когда я проскальзываю внутрь, чтобы занять место у станка, их глаза устремляются на меня – и тех, кто смотрит в мою сторону, и тех, кто уставился на мое отражение в зеркале. Бесстрастные взгляды. Я не могу понять, рады они мне или настроены враждебно. Только Нина, держась за жердочку, посылает мне быструю, милейшую улыбочку. По привычке я оглядываюсь, тщетно ожидая увидеть Сережу. Его отсутствие отзывается в сердце мимолетной резкой болью. Словно заноза попала под ноготь. Единственный человек, решительно отказывающийся смотреть на меня, – Катя Резникова, которая и в сорок один год остается такой же обворожительно прекрасной и властной, какими бывают только подлинные примы. Все это происходит до того, как заканчиваются pliés. Дмитрий встает перед труппой, уперевшись рукой в бок, и объявляет:

– Наташа погостит у нас осенью, станцует «Жизель» с Тхэхёном. Поприветствуем ее.

Жидкие аплодисменты, преимущественно от Нины. Я нахожу местечко у станка и самостоятельно выполняю несколько pliés, прежде чем присоединиться к battements tendus вместе с остальными. Кончики пальцев ударяются о пол, словно я перебираю струны арфы. Это простое и такое привычное движение наполняет меня приятным осознанием своего тела. Впервые после несчастного случая я ощущаю надежду. Но во время battements frappés я вновь чувствую боль в ногах, она ползет вверх по лодыжкам и перебирается в голени. От короткой комбинации на середине зала у меня подкашиваются щиколотка и свод стопы, так что я и одного pirouette выполнить не могу. Когда Дмитрий объявляет простую коду, оканчивающуюся fouettés, мне только и остается, что покинуть зал, чтобы не показать несостоятельность в исполнении элемента, который раньше был моим коронным.

В раздевалке я падаю на скамью, упираюсь локтями в колени и обхватываю чугунную голову руками. Когда отдаленные аккорды фортепиано стихают, я собираю вещи и выхожу.

Дмитрий ожидает меня у двери, облокотившись о стену, как подросток.

– Переговорим в кабинете, – говорит он невыразительным голосом, в котором отсутствуют всегдашние едкие нотки.

– Нет необходимости, – отвечаю я гораздо холоднее, чем хотела бы. – Послушай, Дмитрий… Если не считать того, что было в прошлом, я благодарна тебе за оказанное доверие. Признаю, это было заманчиво. Но ты и сам видишь, что я не могу. – На секунду я беспокоюсь, что после признания сломаюсь. Но глаза остаются сухими – во мне не осталось никаких эмоций по поводу всей этой ситуации.

– Можем здесь остаться. Давай поговорим. – Дмитрий проходит в пустой зал и жестом приглашает меня следовать за собой. Раз уж я пришла к нему на класс, то по меньшей мере обязана переговорить с ним. Дмитрий опускается на стул перед зеркалами, я сажусь рядом. Он откидывает волосы с лица, выдыхает и просит то, чего я от него вовсе не ожидаю. – Расскажи о травме.