Чухе Ким – Город ночных птиц (страница 3)
10:45. Я подхватываю пакет, набитый пуантами и одеждой, и вызываю такси до Мариинки. К тому времени, как я забираюсь в машину, небо уже подернулось дымкой. Оно окрасилось в молочный цвет, отчего кажется, будто весь город заключен в крупную жемчужину. Когда я оказываюсь на площади, громадный бледно-зеленый театр сияет в лучах солнца, которое едва пробивается через облачную завесу. Всматриваясь в здание, я чувствую, как у меня скручивает живот. Кажется, я задыхаюсь, и я почти что останавливаюсь. Мышечная память.
И все же какая-то частица во мне хочет знать: сколько правды в том, что я помню?
Акт первый
Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет все… О, не верьте этому Невскому проспекту!.. Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется!
Картина первая
Я не должна была стать танцовщицей. Так получилось по той единственной причине, что наше северное окно через двор смотрело на квартирку пары с Украины: стройного, тихого почтальона Сергея Костюка и его жизнерадостной темноволосой жены. Их жилище представало моим любопытствующим от скуки глазам живой диорамой, как это часто бывает в стесненных условиях небогатых районов. Притом что я не считала себя бедной.
У четы Костюк был сын моего возраста. Его звали Сережа. Он слонялся по комнатам в одних трусах и майке без рукавов – это один из первых образов, отпечатавшихся в моей памяти. Руки у Сережи были одной толщины от плеча до запястья. Это был бледный, худосочный, мягкотелый парень, который мне напоминал ватную палочку. Как и другие мальчишки из нашего класса, он вызывал во мне разве что отвращение. Я терпеть не могла те обрывистые, накладывавшиеся друг на друга выкрики, которыми они перебрасывались и которые были понятны только им, как и то, что они таскали девочек за косички и ходили с засохшей грязью под ногтями и что от них пахло влажной землей, как от дождевых червей. Из всей компании самым неприятным был Сережа, потому что он постоянно натыкался на меня вне школы. Когда мы встречались на лестнице, я холодно отводила взгляд в сторону, хотя мама и велела мне быть с ним повежливее, поскольку он был вежлив со мной. Сережа же терпел меня, по моему мнению, лишь по той причине, что его мама говорила у нас за спинами, что я с ним мила. И так продолжалось из раза в раз – из-за круговой поруки матерей, понуждавших детей вести себя прилично с соседскими ребятами.
Стояло холодное и сырое воскресное утро. В мертвых листьях и побитых яблоках, которые усеивали двор, ощущалась какая-то отрешенность. Вороны на проводах раскаркались, и Сережа повернулся к окну – увидел, что я на него уставилась, покраснел и исчез. Чуть позже он спешно задернул желтую занавесочку в своей комнате. Птицы начали галдеть еще громче, а потом улетели прочь, когда во дворе показалась Света. Благодаря Свете я поняла, что есть женщины, которые красивы, даже когда на них смотришь сверху. Я крикнула маме:
– Света идет!
Она открыла дверь прежде, чем мама успела пройтись веником по квартире. Света – так я называла ее, безо всяких там «теть», по ее же собственной просьбе, – приходила к нам, сколько я себя помню. Даже когда я подросла и мама стала чаще задерживаться в театре, Свете нравилось проводить время у нас дома за чаем, сплетнями и подгоном одежды ей по фигуре. Стаскивая палец за пальцем облегающие кожаные перчатки, Света расцеловала маму в обе щеки, а меня клюнула в самую макушку. Потом она задержалась перед швейным столиком мамы, являя собой само очарование в десять часов утра в воскресный день. Мелкие детали иногда оказываются роковыми в балете, уверяла Света. Корсет феи Сирени слишком жал ей, а бретельки сковывали движения плеч, когда она выпархивала на сцену для своей вариации, так что держать
Мама заверила Свету, что беспокоиться не о чем, и отправила меня поиграть в гостиную. Я включила телевизор и села на пол, пока мама раскладывала готовые костюмы, чтобы отпарить их. Закончились новости, и на экране появилась черно-белая фигурка балерины. Она была похожа на Свету – с длинными, тонкими ногами, оканчивающимися напоминавшими булавки пуантами. Девушка прыгнула на этих заостренных ножках и даже завела одну ногу назад, да так высоко, что та почти коснулась ее изумительного прогиба. Каждое движение отличалось быстротой и проворством воробушка, словно ей и не требовалось касаться земли. Но сильнее всего меня захватила музыка. Я сбегала к нам в спальню и достала пачку, сшитую мамой из обрезков тюля. Нацепив пачку на бедра, я стала подражать балерине на экране, крича:
– Мама, Света, посмотрите на меня!
Я врубила телевизор на полную громкость, прекрасно понимая, что это их разозлит. Однако я не рассчитала, насколько сильно могу искушать судьбу, и из-за рокового прыжка с выгнутой спиной приземлилась прямо поверх разложенных мамой костюмов.
Мама кинулась ко мне с криком, прежде чем моя нога успела выскользнуть из-под меня, а попа – удариться об пол.
– Я нечаянно, – начала оправдываться я, свернувшись калачиком. Я ощущала, как на ягодицах расползается огромный синяк, но не осмелилась заплакать на глазах у мамы. Та цыкнула на меня и один за другим осмотрела костюмы. На пачке из мягкого белого тюля зияла прореха размером с палец, и, проглатывая бранные слова, мама побежала к шкафчику с тканями в нашей комнате. В тех случаях, когда я учиняла нечто подобное, мама проходилась по мне ремнем. Я гадала, поступит ли она так же и на этот раз, и мне вдруг расхотелось танцевать, носить пачки, вообще что-либо делать. Жить расхотелось.
Я потянулась вперед и ухватилась за руку Светы.
– Света, – прошептала я, прикрыв глаза. – Забери меня с собой.
Она пригладила мне волосы и мягко провела по спине точно так, как мне хотелось бы, чтобы почаще делала мама. Света присела на корточки, чтобы расцеловать меня в обе щеки, и сказала:
– Наташа, я не могу.
Разочарованная, я сделала шаг назад, но она придержала меня за плечо и улыбнулась.
– Видела, как ты танцевала. Знаешь, что такое балет?
Я покачала головой.
– Это был сольный номер из балета
– Семь, – ответила я, закатывая глаза к потолку и пытаясь припомнить немногочисленные значимые даты моей короткой биографии. Шел 1992 год, и мне уже было семь лет и три месяца. Еще и года не прошло с тех пор, как все красно-желтые флаги заменили на бело-сине-красные.
– Давай поступим следующим образом. Я скажу твоей маме, что тебе стоит начать заниматься балетом как можно скорее. Такие, как ты, – редкость среди танцовщиц. Наталья Леонова, ты – прирожденная прыгунья.
В этот день Света ушла от нас рано, обещая скоро вернуться – еще посплетничать и примерить костюмы. В ту же минуту, как она вышла, мама подозвала меня и отвесила мне затрещину. Всего один раз – чтобы я знала свое место и вела себя прилично, а не как дикарка. Наказывала она меня не потому, что не любила, – как раз наоборот, это было по любви, заявила она позже, крепко прижимая к себе. Я верила ее словам, теплоте нашей скрипучей кровати, нежной руке, которой мама вопреки переутомлению успокаивающе гладила меня по голове, будто гребя на лодке с веслами посреди озера. Мама так уставала, что иногда засыпала с открытыми глазами, но всегда старалась приласкать меня, пока я не забывала, что она меня била той же рукой. «Вот что такое любовь, – думала я, – умение прощать». Но счастьем это не было.
Я понимала, что мама не могла научить меня быть счастливой, потому что сама никогда не была счастлива. По крайней мере, после отца, чью фамилию я носила, но который оставался для меня незнакомцем. Мама о нем никогда не заговаривала. Все, что мне было известно, я подслушала из разговоров шепотом между мамой и Светой, которые они заводили, когда думали, что я уже спала. Мама познакомилась с Николаем – так звали моего отца, – когда работала в универмаге. Как-то раз к ним зашли купить зимние костюмы и пальто и подогнать их прямо на месте двое довольно бедно одетых мужчин. Друзья занимались лесозаготовками на Сахалине. Они приехали в отпуск на месяц после полутора лет непрерывной работы. Низенького, худого, вежливого, чисто выбритого человека звали Павел, а длинного, блондинистого, бородатого, тихого и со слегка безумными глазами – Николай. Нерастраченные деньги жгли им карманы. За все время на заработках на острове они видели не более пяти женщин. И оба были готовы легко расстаться с накопленными деньгами и прижать к груди первую попавшуюся особу противоположного пола. И так получилось, что именно Николай заговорил с мамой, задав общий тон последовавшим событиям. Если бы Павел первым попытался сблизиться с мамой, то Николай из уважения уступил бы другу и мама все равно приняла бы участие в их игре, но вся ее жизнь сложилась бы иначе.