Чудомир – От дела не отрывать! (страница 3)
— Нено-о-о! — закричал Саби. — Иди скорей сюда! Если не видел живой гориллы — гляди! Я когда-то видел на Пловдивской ярмарке, но та была не такая лохматая!
Сенегалец расхохотался, опираясь на косу. Его большой рот растянулся до ушей, а крепкие зубы белели на солнце, словно он откусил большой кусок брынзы.
Не знаю, как ваша деревня, а наша раскинулась по обоим берегам речки, когда-то бурной и широкой. Теперь русло ее занесло песком; летом она совсем пересыхает, и только кое-где в лесу остаются небольшие бочаги. Вдоль речки идет дорога в общинный лес. Неподалеку от деревни она раздваивается на манер штанов — одна штанина ведет к участку, где разрешена рубка, другая — в заповедный лес. У развилки стоит груша, а под грушей, в расстегнутой на груди рубахе, сидит и строгает прутик Пеню-лесник. Пеню устроился на службу недавно. До него лесником был Дели Станчо, а до Станчо — тот самый чернявый, как бишь его, забыл…
Светает. Снизу, со стороны деревни, показывается целый обоз; слышится собачий лай и охрипший голос помощника старосты. «Наши люди», — бормочет себе под нос Пеню; поднявшись с места, он здоровается с возчиками, желает им счастливого пути, и обоз сворачивает к заповедному лесу. Помощник старосты угощает Пенчо табачком, а Тинко Удалец тем временем ловко всовывает ему за пояс баклажку с ракией[1]. Обоз, как огромная гусеница, уползает в тенистую чащу заповедника. Пеню лениво потягивается, лезет за пояс и подносит баклажку к губам. Солнце выглядывает из-за скалы и, словно котенок, облизывает его усы. Снизу снова слышится скрип колес, и немного погодя прибывает новый обоз: бывший староста, его зять Дели Станчо и еще двое из оппозиции. Пеню встречает их строгим молчанием, тщательно проверяет выданные им разрешения на порубку, и они сворачивают к лесосеке. Вскоре со стороны деревни поднимается пыльное облако от идущего стада. Проходят мимо коровы, за ними — пастух, проезжает хромой Петко на осле, и снова наступает тишина. Поднявшееся над скалой солнце в упор смотрит на землю. Становится жарко. Пеню почесывает шею, скручивает новую цигарку и усиленно раздумывает, куда бы пройтись. Вчера ходил в орешник посмотреть, не созрели ли орехи, позавчера жарил кукурузу у родника в Стайковом логе. Спать ложиться рано, есть еще не хочется. Хоть бы пришла вдова Стана собирать бобы у Мандры, да дернула ее нелегкая затеять нынче стирку.
Пеню потягивается, берет сумку и ружье и медленно бредет по тенистому берегу речки. «Служба, — думает он на ходу, — дело нехитрое!» Пеню давно понял, что легче всего быть чиновником. Полчаса работы, потом весь день отдых. А можно и совсем не работать. Ходи раз в два-три дня в обход по опушке леса и собирай денежки с порубщиков. Молодцы соседские мужики — ученые стали, каждый припасает за поясом что надо! А он берет дешево, глядя по материалу. Украл на балки — давай столько-то левов, на колеса для телеги — столько-то, за дрова тоже такса известна. Жена, правда, боится, как бы лесничий не узнал и не прогнал Пеню — да разве он посмеет? Будто зря Пеню старался во время выборов! Не так-то просто уволить своего человека! Знает лесничий, кто нынче должности раздает!
А бывший староста с дружками из оппозиции пусть себе до поту ищут по голому участку деревце на дрова. Так им и надо! Разве мало нахватали они в свое время? Пускай немного помучаются, а потом он и для них частичную амнистию объявит. Дели Станчо и другие до него — они и топора в руки не брали, а дома себе понастроили. Бывало, лева не разменяют — нечем, а теперь у всех деньжата припрятаны. Пусть привезут ему два-три воза бревен — он и их пустит в заповедный лес. Но только в праздничный день, чтоб никто не видел… Говорят: у тебя и так есть дом! А сын, когда вырастет, куда денется? И кто знает, долго ли продержится теперешняя власть! Все лесники живут в собственных домах. Какое ему дело до того, что лес вырубят, что иссякнут общинные доходы! Лишь бы годика два удержаться на службе, а там хоть трава не расти!.. Да разве он один такой? До того, как партия пришла к власти, у нее только шестеро верных людей в деревне было, а теперь смотри, сколько их забралось вместе с помощником старосты в заповедный лес! Спокон веку так было. По разрешению рубят пятеро-шестеро, а в заповедном лесу — вся деревня.
Погруженный в такие размышления, лесник Пеню не заметил, как подошел к Рачьей заводи. Он снял сумку, прислонил ружье к дереву, уселся на камень, не торопясь разделся и медленно вошел в прохладную воду. Вокруг — глубокая лесная тишина. Лишь большая зеленая муха зажужжала было над головой, но, увидев под деревом ружье, взвилась кверху и исчезла в чаще…
Не знаю, как ваша деревня, а наша раскинулась по обоим берегам речки. Когда-то речка была бурной и широкой, а теперь и лягушке негде окунуться. Только вверх по течению, в лесу, кое-где остались бочаги, в которых купаются лесники.
Хаджи Койо хаджи Стойоолу, старому торговцу розовым маслом, недолго осталось жить на белом свете. Полуразбитый параличом, он с прошлого года почти не выходил из комнаты, перебирал здоровой рукой крупные янтарные четки, плевал на пол и бранил без разбору всех своих родственников и близких.
— Ты, девка, купаешься, что ли, в духах; издалека воняешь — как хорек! Твоя мать когда-то без мыла мылась, экономила, а вы в мотовство ударились. Розовой воды у нас в подвале хоть залейся, а она духи покупает! — корил он дочь.
— Опять мясо сготовили! Кадка с капустой стоит нетронутая, бобы в подвале проросли уже, а вы транжиритесь, мясо покупаете! Почему не пошлете Цану набрать щавелю в овражке у Топкории, а все вам салаты покупные подавай?
Домашние не смели ему перечить. Все знали, что он припрятал где-то две фески со старыми турецкими золотыми лирами и наперебой старались друг перед другом угождать ему во всем. Женщины раскатывали тесто для слоеных пирогов и пахлавы, готовили ему стамбульские маалеби и таук-гюусу[2], мыли ему ноги, укрывали потеплей, мужчины таскали подарки — четки и мундштуки, — застегивали ему штаны, а в погожие дни возили на старой пролетке по окрестностям города.
Однажды старший сын, поправляя ему сбившуюся туфлю, вкрадчиво промолвил:
— Ты, папаша, собирал по крохам, копил, создал солидную, известную на весь мир фирму… А теперь ты занемог, состарился, не дай боже, все может случиться. Давай позовем молодого Кондова, художника, пусть нарисует тебя красками на портрете, и вывесим тебя в конторе для памяти и поклонения!
— Эх ты, опять одни расходы на уме! Портрет — эка выдумал! Есть у меня давнишний, на ярмарке в Лейпциге фотографию снимали, зачем тебе еще?
— Он пожелтел давно, обтрепался и ты там совсем молодой, а я хочу видеть тебя в почтенном возрасте, когда ты все уже создал и наладил. Потом тот портрет черный и маленький, а мне хочется в красках, чтоб ты был такой, как сейчас. На вечные времена чтоб остался, до правнуков дожил, пусть и они знают, кто собрал все это богатство да имущество.
Сыну удалось ловко затронуть честолюбие старика, и тот, поворчав для виду, согласился:
— Ну, ладно, коль тебе так хочется, зовите! Только этого мне не хватало, но раз ты надумал…
На следующий день художник прибыл со всеми своими причиндалами. То был лохматый и развязный парень, его заношенный черный галстук топорщился, как крылья летучей мыши, едва не касаясь ушей.
— Добрый день, дедушка хаджи, добрый день! Как здоровье? — непринужденно сказал он и уселся напротив.
— Добрый день, Драгомирчо, добро пожаловать! Так это ты Кондова сынок, а? Смотри ты, смотри ты какой вымахал! Отец твой был хорошим маляром, царствие ему небесное! Ишь какого молодца вырастил! Туговат он был на расплату, но дело свое знал. Как-то задолжал мне триста грошей и два года водил меня за нос, но я все-таки взял с него должок — заставил выкрасить дом и повозку! Двух львов мне расписал перед крыльцом — долго продержались… Хороший человек был твой отец, правда, выпивал и в нужде жил, бедняга…
— И мастерство и нужду я полностью унаследовал, дедушка хаджи. Я один был у него. Но ближе к делу: меня ваш Пантелей позвал, нарисовать тебя, портрет сделать масляными красками.
— Так, так, сынок, сам видишь, я уже, как говорится, не жилец на белом свете, прощаться пора, вот молодые и решили вывести меня на портрете, чтоб смотреть, когда меня не будет. А как это делается, Драгомирчо? Целиком меня намалюешь? Если целиком, то мне не выстоять — ноги у меня увечные. Да и штаны придется новые надевать, и башмаки.
— Незачем, незачем, будешь сидеть как сейчас на тахте, и я нарисую тебя по пояс. Ну, начали!
— Постой, постой, парень, не начинай! Во сколько такая карточка обойдется?
— Пустяки, дедушка хаджи, мы с Пантелеем договоримся. Дорого не возьму — около двух тысяч левов…
— Ууу! Да ты что, милок! Твой папаша за триста грошей мне весь дом с двумя львами расписал, да еще повозку!
— Тогда все было дешево, а теперь материалы подорожали. Краски аж из Германии выписываем, да и холст специальный.
— Какой там специальный, парень, разве я не вижу сзади, что это мешковина обнакновенная! Я ее целыми штуками покупал! В подвале у меня двести мешков для лепестков лежат из такого холста. А отец твой сам растирал краски на камне и покупал их здесь. Ты говоришь, краски масляные; какое же это в них масло такое?