Чудомир – От дела не отрывать! (страница 11)
Бой баба — одно слово! Ухватила Гунчо за голову, стянула края раны и давай пырять штопальной иглой, будто рваный карман зашивает.
Тычет себе иглой и хоть бы бровью повела, а Гунчо хрюкает нутром, как хряк, и пот течет у него по вискам. Зашила его Дена, завязала узелок, помазала сверху целебной мазью, и дело с концом!
Золотые руки у бабки Дены, браток! За одну неделю срослась щека, как будто ничего и не было; зажило как на собаке… Правда, шов она немного перекосила и верх завернулся так, что передний зуб стало видно, но это уж не в счет! А вообще-то один шрам остался, пустяковая царапина, и ничего больше.
Бросил службу Гунчо Карабойкин, снова задрал нос и опять стал шататься по деревне. Где двое соберутся — он третий.
— Не годится так, парень!.. Неладно ведешь себя, так сказать! — журит его дядя. — Мать твоя по чужим людям прислуживает, а ты целыми днями из лавки в лавку слоняешься… Нельзя так…
А Саби Врун стоит сзади, смотрит на носок левого царвула, подмигивает и бормочет себе под нос:
— Чем ему плохо — парень с образованием… стоящий, значит. А теперь и подавно — еще один диплом прилепил ему бык на щеку… Не беспокойтесь. Он не пропадет!..
Мало ли что говорят, но спору нет — до чего же интеллигентный человек староста деревни Крива Слива, одно слово — инициатор! Сказал «сделаю сушильню для слив» и сделал. Теперь жена его в ней белье сушит. Надумал вырыть яму для мусора и дохлых кошек и вырыл — теперь туда по ночам живые люди падают. Что задумает — сделает!
Однажды взбрело ему в голову: памятник, непременно — памятник! Признательность, говорит, надо показать, почет и уважение к тем, кто пролил кровь за отечество! Попробуй возрази ему! Выделили кое-что из бюджета общины, устроили несколько вечеринок и представлений, собрали добровольные пожертвования — кто дал меру кукурузы, кто ржи, кто кусок сала, а бабушка Дойка — у нее оба сына погибли — подарила большую серебряную монету, которую ей дал поп Хаджи Кою, когда она после венчанья поцеловала ему руку. Окрутил староста и лесничего, урвал из общинного леса пятьдесят — шестьдесят кубиков материала и, короче говоря, собрал деньжат изрядно. А когда запахло денежками, повалили к нам валом лохматые мастера, каменщики в широких штанах — склупторы, что ли, — распугали всех собак и за неделю осушили за упокой павших героев до капли все вино в деревне.
Староста назначил торги. Зашумели у нас некоторые, и учителек наш заикнулся было, что так не делают, что будто бы по закону полагается получить разрешение от софийского начальства, но все эти разговоры шли втихую, как бы кто не услышал. Вроде тайной оппозиции, значит. Кто осмелится в открытую перечить старосте? У кого хватит духу?
Объявили, значит, торги. Лохматые мастера попивают винцо, угощают и цену называют. Один, например, спустился ниже первоначальной цены, другой — еще ниже, а третий спустился ниже всех — забрался со старостой в погреб под корчмой. К тому же он оказался, как и староста, завзятым охотником и рыболовом и потому запросто выиграл торги, побыл в деревне еще два-три дня и пропал. Сперва говорили, что памятник будет из мрамора, потом — что из белого врачанского камня, и, наконец, стало известно, что весь памятник сделают из цемента и будет он представлять солдата. По низу, значит, три ступеньки, повыше что-то четырехугольное, вроде ящика, на сторонах которого напишут имена убитых, а сверху — солдат с винтовкой, чтоб охранял и их и нас от внешних и внутренних врагов.
Не прошло и месяца, как лохматый мастер снова появился с рабочими и с несколькими возами ящиков, камней и инструментов. Закипело у них дело, и не успели мы опомниться, как памятник уже торчал перед общиной — на скорую руку его сварганили, будто балаган на ярмарке.
Вся деревня собралась смотреть. Одному не нравится, что у солдата ноги кривые, другому — что голова велика, как у Боню Белоуса, третий говорит, что винтовка неправильная — тонкая, как старые турецкие. А дед Насю Сновалка, как увидел, что его брата не записали на памятнике, разобиделся и потребовал обратно свою меру ржи.
Один только Руси Плясун не возражал. Еще до того как задумали памятник, он вернулся из плена в Греции живой и невредимый, но в общинных книгах он числился умершим, домашние успели панихиду по нему отслужить, и его приписали на памятнике к покойникам.
— Дело житейское, — сказал Руси. — Все бывает! Только господь не ошибается. Пусть мое имя так там и будет. Чего особенного? Ведь в конце концов и я протяну ноги! И я умру. Пусть меня оставят с товарищами!
В воскресенье освятили мы памятник как положено. Женщины поплакали, мужчины угостились, и все вошло в свою колею.
Наступила осень, прошла зима, а летом в поле работы по горло — не до памятника! Разве какой-нибудь буйволенок почешется об него и напачкает вокруг или же ребятишки заберутся на ступени и начнут ножиками свои подписи выцарапывать — только и всего. А когда к Димитрову дню мы снова собрались в корчме, все заметили, что уши у солдата отвалились и полвинтовки как не бывало. Цемент — известное дело — дождь поливал, ветер обдувал — вот и рассыпался.
— Еще бы не отморозить уши, — вступились некоторые, — вон какие холода были зимой, а человек всю зиму без башлыка простоял!
— Ну, ладно, уши — от холода, а винтовка?
— С винтовкой дело простое, — сказал сын старосты. — Отец говорит, что настоящую ему даст, — ту старую берданку, которая в общине.
Недаром наш староста — интеллигент и инициатор: как нам сын его сказал, так он и сделал. Отломили оставшийся кусок винтовки, пробили солдату долотом дырку в руке и всунули ему берданку. И что ты скажешь! В самый раз подошла, окаянная! Натуральней стал выглядеть, будто с самой мобилизации так и стоит с винтовкой. Правда, в общине разладились порядок и дисциплина, и ночной сторож Колю Панкин чуть было в отставку не подал.
— Мало, — говорит, — вам того, что мне не платите пять месяцев, мало того, что форму до сих пор не сшили, а теперь и последнюю винтовку отобрали. Ночной я сторож или свинопас, чтоб с дубиной по деревне ходить?
Но староста опять-таки нашел выход из затруднения. Он издал приказ, чтобы днем общинную винтовку держал при ноге солдат на памятнике, а ночью — брал Колю Панкин и сторожил деревню.
Уж что это за выход, нас спросите, но кто посмеет возразить? А ну-ка попробуй!
Вытащит Колю вечером винтовку из руки солдата, послоняется по улицам, пока не закроются корчмы, свернет по оврагу к Большому камню, поорет немного, будто распекает кого-то, потом проберется на цыпочках домой, повесит винтовку на кухне, завалится спать и дрыхнет себе, как червяк в коконе. Вот и получается — он безоружный, солдат безоружный, а мы остаемся на произвол — некому нас охранять в ночную пору ни от внешних врагов, ни от внутренних.
«Археологический музей старины и искусств при читальне «Светлячок». Открыт в среду и субботу. Для гостей и экскурсий в любое время».
Так гласила надпись на двери чердачной комнаты, которую дядя Марин, старый рассыльный, одновременно исполнявший обязанности секретаря и библиотекаря при читальне, открыл перед пестрой группой посетителей, среди которых было несколько столичных архитекторов, художников, дам и один ассистент по истории из университета.
Дядя Марин уже много лет встречал и провожал озорных школьников, экскурсантов из городов и деревень, часто замещал заведующего музеем, учителя местной прогимназии, и усвоил от него все тайны глубокой древности. Встав перед открытой дверью, он скомандовал по-фельдфебельски:
— Вытирайте ноги! Руками ничего не трогать! Смотри и не трогай!
Посетители безропотно подчинились строгому, но справедливому приказу, вытерли ноги о лоскут шерстяного одеяла, прибитый у порога маленького Лувра, и стали робко, поодиночке, проходить в низкое полутемное помещение.
— Сними шляпу! — снова скомандовал заросший по угли бородой жрец искусства уткнувшемуся в какую-то старую икону художнику. — Тут святое место, а не что-нибудь! Уважение надо иметь!
Посетители, перешептываясь, по одному, по двое на цыпочках разошлись по комнате, разглядывая выставленные в рассохшихся и покосившихся шкафах экспонаты.
— По порядку, по порядку! — снова послышался окрик. — Разбрелись в стороны — так ничего не поймете! Идите все ко мне! К первому шкафу! Я буду вам рассказывать, а вы только слушайте и смотрите.
— Но мы и сами, так сказать… — робко заметил кто-то.
— Никаких «мы сами»! А я для чего здесь? Порядок должен быть. Порядок и последовательность!
Посетителям снова пришлось повиноваться.
Дядя Марин поправил воротник куртки, шмыгнул носом и начал:
— Вон тот здоровенный кусок — черепица. Восемьдесят три сантиметра длиной и сорок два шириной посередине. Нашли ее, когда ремонтировали городскую баню. Здоровенная штуковина. И в софийском музее такой нет. Упадет с крыши, ахнуть не успеешь, как проломит голову. Старинная работа — римская. Третий век до рождества Христова. Рядом с ней горшок с двумя ручками. Но не для фасоли, потому как донышко снизу узкое и может кувырнуться. Говорят, для цветов. Разные там озготы и везготы употребляли. Тоже с того времени. Все остальное в шкафу — черепки. Тоже старые, но не важные. Дальше: в этом шкафу браслеты, кольца, пряжки, серьги и всякая всячина. Одним словом, женские побрякушки. Вон то колечко с красным камешком я подарил. Нашел его, когда перекапывали под виноградник пашню возле Узкой дороги. Старинная вещь. Фараонская. Тоже третий век до рождества Христова.