Чон Ючжон – Хороший сын, или Происхождение видов (страница 24)
Хэчжин вышел из комнаты спустя десять минут. На плече у него висела сумка с камерой, в одной руке он держал пуховик. Я встал со стула.
— Уходишь?
Хэджин обернулся ко мне, как бы отвечая «да».
— Извини, оставляю тебя обедать одного, — этим он хотел показать, что очень сильно извиняется — будто он всегда сидел со мной, когда я ел. Я сунул руки в карманы и медленно подошел к Хэчжину.
— А что сказала тетя?
— А? Тетя? — переспросил Хэчжин, и уголки его рта неестественно напряглись, а взгляд был направлен куда-то мимо меня.
— Ну, разве ты только что не с тетей из больницы разговаривал?
— Нет, какая еще тетя из больницы… — Хэчжин повернулся и открыл дверь в прихожую. Задняя часть его шеи над воротничком рубашки покраснела. Затем краснота распространилась и на уши. — Я разговаривал с поварихой, она готовила для нашей съемочной группы во время работы над фильмом «Частный урок». Я называю ее тетей, — добавил он, выходя из гостиной в прихожую, будто запоздало вспомнил, с какой тетей говорил по телефону: — Мы разговорились о том о сем. Совсем заболтались, ведь мы почти три месяца жили вместе на острове.
Я что, спрашивал об этом? Я прислонился одним плечом к двери. Хэчжин, стоя ко мне спиной, всунул ногу в ботинок и потянул за задник. Затем следующую. Он хотел было выпрямиться, но остановился. Его взгляд был направлен на порожек между гостиной и прихожей. Когда он выпрямился, в руке у него что-то было.
— Что это? — Хэчжин вполоборота повернулся ко мне и протянул руку. Я невольно взял этот предмет. Маленькая жемчужная сережка.
— Что она здесь делает? — пробормотал Хэчжин, глядя на мою ладонь. Это была именно сережка, не клипса — сзади был гвоздик с замочком.
— Это не мамина?
Нет, не мамина. У мамы не было дырок в ушах. Она никогда не носила даже клипсы. Она вообще не любила украшения. Единственная драгоценность на мамином теле был браслет в форме ладони, который она носила на ноге до вчерашней ночи. Можно, конечно, не уточнять, но сережка была и не моя. Судя по тому, что она лежала ближе ко входу в гостиную, а не у входной двери, значит, она не могла случайно закатиться снаружи. Должно быть, кто-то уронил ее на этом месте. Кто бы это ни был, когда бы это ни произошло, мне не показалось в этом ничего особенного. Все равно что найти перчатку, которую кто-то обронил на дороге. Но меня беспокоило ощущение от прикосновения к поверхности жемчуга, а точнее — дежавю от этого ощущения. Оно вызывало не просто беспокойство, от него быстрее начинал биться пульс. Где и когда я трогал эту поверхность? Я кончиком большого пальца потрогал маленькую бусинку и посмотрел на Хэчжина.
— Я отнесу ее в мамину комнату. Она сама решит, что с ней делать.
Хэчжин утвердительно кивнул и направился к двери. Я, надев тапочки, последовал за ним и спросил:
— Когда вернешься?
— Постараюсь пораньше.
Хэчжин вышел из квартиры и, направляясь к лифту, добавил:
— Надо же хоть безалкогольного шампанского выпить в твою честь. А по-настоящему будем отмечать, когда вернется мама.
Я придерживал чуть приоткрытую дверь плечом. Лифт поехал вниз с двадцать третьего этажа. Пока он спустится и поднимется, пройдет минут пять. Для Хэчжина, который не умел врать, это будут тяжелые пять минут. Наверно, он и сам это понял, потому что вдруг, ничего не сказав, бросился вниз по лестнице. Он поднял руку в знак прощания и держал ее поднятой, пока совсем не исчез из виду. Этот жест мог говорить о многом — скоро вернусь; увидимся позже; иди и не стой там; я сейчас очень занят, поэтому убегаю.
Хэчжин исчез. На двадцать втором этаже залаял Хэлло. Я раскрыл ладонь, в которой была зажата сережка. Сам того не замечая, я сжимал ее так крепко, что кончик гвоздика впился мне в кожу. Я, как ювелир, взял сережку кончиками пальцев и внимательно ее осмотрел. Вряд ли она выпала из чьего-либо уха. Иначе замочек не был бы застегнут. Значит, она лежала в сумке или в кармане одежды и выпала оттуда. Это было возможно в двух случаях: кто-то приходил к нам в квартиру, этот человек носит серьги.
Сперва я подумал о тете. Не помню: проколоты у нее уши или нет, но помню, что она каждый раз была в разных серьгах или клипсах. Серьги с красными драгоценными камнями, которые торчали, словно слезинки, серьги в форме короны, плотно прилегающие к ушам, серьги с синими звездами… Среди такого разнообразия драгоценных камней легко мог быть и жемчуг.
Хэлло затих. Я закрыл входную дверь, вернулся в квартиру и, сняв тапочки, встал на коврик. В этот момент в голове раздался странный звук — словно по полу катилось что-то маленькое, как камешек. И я увидел себя, вынимающего руку из кармана ветровки с надписью «Частный урок». Это было прошлой ночью на этом самом месте, когда я снял кроссовки. Я вспомнил, как посмотрел туда, откуда раздался этот звук. Еще вспомнил, что не смог поднять этот предмет, потому что прямо за мной стояла мама. В тот момент я знал, что это такое.
Я опять разжал руку и посмотрел на сережку. Затылок пронзила колющая боль. Не может быть. Вряд ли это… Часы пробили два часа. Я положил сережку в брючный карман. Это все нервы. Мое буйное воображение.
Из гостиной я вышел на веранду, перед этим снова открыв все окна, которые закрыл Хэчжин. Квартира до сих пор воняла хлоркой. Нечеткие следы крови и отпечатки рук оставались повсюду — на лестнице, на стене в коридоре на втором этаже, вдоль лестничной площадки, на стене гостиной, на двери маминой комнаты, на ножках углового шкафа, на настенных часах и на рамке с семейной фотографией, на которой мама называла нас «мои инь-ян». Я пристально посмотрел на маленькую каплю крови размером с песчинку на часах. Хэчжин ее не заметил? Он и муху разглядит над угловым шкафом, стоя перед своей комнатой.
Я сделал поспешный вывод, что он, скорее всего, ничего не заметил. Иначе наверняка стал бы донимать меня расспросами —
Свой матрас я спустил на первый этаж и поменял его с матрасом мамы. Конечно, это не поможет удалить въевшиеся пятна крови. Но в этом действии для меня был определенный смысл — мамины следы возвращаются в мамину комнату. Я и представить себе не мог в нормальном состоянии спать на маминой крови, пусть даже лишь ночь или две. Слава богу, матрасы совпали по размеру.
Куда же он ушел?
Я застелил кровать и выпрямился, когда неожиданно раздался голос мамы. Голос был очень спокойным, словно она вслух читала книгу.
Я же точно его видела.
Что там было еще написано? Я толком не мог вспомнить. «Было холодно» или «было страшно», или «было ужасно». Кажется, что-то в этом роде.
Когда я вышел из маминой комнаты, меня зазнобило. В гостиной дул страшный холодный ветер, в доме стало, как на зимнем поле. Я быстро закрыл все окна и двери. Потом последний раз осмотрел гостиную, прикидывая, есть ли еще места, которые я не убрал. Решив, что все чисто, я побежал на второй этаж, сел за стол и открыл первую страницу тетради. Моя память не подвела меня, но и не оказалась точной. В ней были все эти три слова.
Очень холодно, страшно и ужасно.
То, что ей было холодно, было легко понять. Если дождливая зимняя ночь кому и может показаться теплой, так только полярному медведю. А вот два других прилагательных — «страшно» и «ужасно» — были абсолютно не ясны. Не ими описывают зимнюю ночь. Ее сын был для нее, несомненно, не подарком, но вряд ли страшным и ужасным. Тогда, наверно, речь не обо мне.
На этот раз раздался голос Хэчжина.
Может быть, она видела, как убили эту женщину. Где же это произошло? Недалеко от причала, где ее нашли, на волнорезе или на дорожке вдоль набережной? Где бы то ни было, труп вполне мог запутаться в швартовых. Река Тончжинган протекала между первым и вторым микрорайонами, плотину открывали примерно между полуночью и часом ночи. Если женщину убили и бросили в реку именно в это время, когда скопившаяся за целый день вода резко вырывалась в море и неистовствовало страшное течение …
За спиной послышался странный звук. То ли царапанье скребущейся о пол деревянной палки, то ли скрип пустых качелей, раскачивающихся на ветру. Или все вместе. Я поднялся, подошел к стеклянной двери на террасу и раздвинул жалюзи. Уже стемнело, и под навесом горел свет. На качелях сидела мама, словно присела немного передохнуть от работы. Пальцы скрещены, руки на животе, голова откинута назад к спинке. Она смотрела на темное небо. Каждый раз, когда морской ветер раскачивал качели, полы ее белого платья развевались, словно порхающие бабочки. Босые ноги скребли по деревянному полу. Рана под подбородком зияла страшным красным цветом и смеялась, как Джокер.