Чигози Обиома – Оркестр меньшинств (страница 86)
Эгбуну, этот миг наступил, в соответствии с тем планом, что он проигрывал в своем воображении. Увидев ее машину, он завел собственную и резко тронулся с места, а потом перегородил ей дорогу. Машины чуть не столкнулись, и раздавшийся после этого почти удара крик напугал даже его смятенный разум. Он вышел не сразу, дал успокоиться своему сердцу. Выйдя, он увидел ее, но не мальчика, который сидел сзади. Он подошел поближе и увидел обоих, она повернулась к мальчику, что-то говорила ему. Мой хозяин встал между капотами двух машин и замер в неподвижности. Он так долго, много месяцев после своего возвращения, ждал этого момента. Он почувствовал, что его трясет, что его сердце разрывается на части.
Человек в машине, остановившейся за ним, три раза сердито нажал на гудок и проехал мимо. А мой хозяин продолжал стоять. Потом Ндали вышла из машины. Она смотрела на него, он смотрел на нее. Он, казалось, видел в этом лице жизнь – ту жизнь, которую знал когда-то. Но он с трудом узнавал ее лицо. В нем появилось что-то новое, но в то же время оно оставалось и знакомым.
– Ты? – сказала она, словно сомневаясь в его существовании.
Он кивнул.
– Мамочка, – произнес он.
Она отступила к своей машине, наклонилась, сказала что-то мальчику. Потом она закрыла дверь и встала перед машиной.
– Опять ты? Что тебе надо?
Эгбуну, он покачал головой, потому что ему стало страшно.
– Мамочка, я прошу прощения за все. Я прошу прощения. Ты прочла мое письмо? Ты прочла…
– Постой! – воскликнула она. – Постой! – Она отступила, поднесла руку к лицу, показала на него наманикюренным ногтем: – Почему ты преследуешь меня? Почему ты приходишь в мою аптеку, в мой дом? Что все это значит?
– Мамочка…
– Нет-нет, прекрати! Прекрати! Не называй меня так, пожалуйста, я тебя прошу.
Он хотел было снова заговорить, но она повернулась к машине и к мальчику.
Потом снова посмотрела на него и, закрыв глаза, сказала:
– Позволь мне сообщить тебе, я больше не хочу тебя видеть никогда. Что происходит? Почему ты преследуешь…
– Ндали, послушай, – сказал он и шагнул к ней.
– Стой! Остановись!
Она с таким исступлением отступала от него, что он испугался.
– Не приближайся ко мне. Послушай меня, именем Бога заклинаю, оставь меня. Я замужем, тебе ясно? Найди себе другую женщину и оставь меня в покое. Если ты еще раз придешь к моему дому, я сдам тебя в полицию.
Она повернулась к машине, а он пошел следом и был уже в нескольких дюймах от нее, когда она снова повернулась к нему.
– Твой сын, – сказал он, тяжело дыша от охвативших его чувств. – Он носит мое имя.
В тот памятный момент жизни, когда мой хозяин и женщина, которую он любил, стояли в нескольких дюймах друг от друга, к этому месту, где словно сошлись в поцелуе две машины, приближался фургон. Это был инстинктивный момент, короткий, как мгновение, когда жертва видит своего убийцу перед роковым ударом, но и не лишенный изящества, не поддающегося описанию человеческим языком. Одним непрошеным шагом он приблизился к ней, и его ноги попали в петлю, из которой он не мог освободиться. Он видел, что она хочет заговорить, но тут она резко развернулась и села в машину.
Человек в фургоне остановился, чтобы разразиться проклятиями. Мой хозяин вернулся в машину и осторожно сдал назад. Ее машина проехала к воротам ее дома. Он проводил ее взглядом, а озлобленные пассажиры и водитель фургона, проезжая мимо, еще раз обругали его.
Эбубедике, я не должен слишком долго задерживаться на том, что он сделал после, потому что видеть это слишком тяжело. Потому что мой хозяин был раздавлен этой встречей. Он нес в себе те несколько слов, что сказала ему Ндали, переваривал их своим слабым желудком, взвешивал каждое в отдельности. Но он, словно козел, превратил их в настоящую жвачку. И каждый вечер, когда его жизнь, которая к тому времени приобрела неугомонность маятника, замирала, он отрыгивал жвачку и снова принимался перемалывать ее, обильно смачивая слюной. Но от одного он никак не мог отделаться, не мог пережевать, не мог перекусить. Потому что оно было твердым и неудобоваримым по своему составу. Он видел это нечто в ее глазах, и хотя понимал, что его разум в таких ситуациях склонен к преувеличениям, он не сомневался, что видел в ее глазах презрение.
Трудно описать, во что его превратило это чувство. Он целыми днями лежал в доме в окружении призрачных, бестелесных голосов, звучавших во время той встречи. Он мало ел, говорил сам с собой. Он смеялся. Он кричал. Он устало выходил из дома по вечерам и возвращался бегом в свою комнату, пил дождевую воду, стекавшую с его лица.
Эгбуну, я опасался, что он впадет в безумие. Потому что, помимо всего прочего, его преследовали странные, повторяющиеся сны, во многих из которых фигурировали птицы – курицы, утки, соколы и даже ястребы. Эти сны были порождением его воспаленного разума. Он превратился в подобие изгоя, отвергнутого землей и небесами. Живой
Его падение в это состояние продолжалось много дней, Эгбуну, и как-то вечером, когда он бормотал сам себе, что она его ненавидит, он даже не сразу понял, что вернулся его друг.
У него чуть сердце не остановилось, когда он услышал громкий стук в дверь, а затем голос: «Брат Чинонсо, сын Бога живого!»
Он бросился к двери.
25. Младший бог
Аквааквуру, великие отцы в своей несравненной мудрости говорили, что если человек чего-то боится, то эта вещь больше его чи. Это нелегкая мудрость. Но правда то, что страх – важное явление в жизни человека. Когда человек пребывает во младенчестве, его жизнь управляется постоянными страхами. И когда человек взрослеет, страх становится его неотъемлемой частью. Все, что человек делает, определяется страхом. Ошибкой было бы задавать вопрос: как человек может освободиться от страха? Разве не сам страх – может быть, страх перед тем, что страх завладеет его разумом, – заставляет человека задавать этот вопрос? Человек должен жить в страхе. Человек ест, потому что боится умереть, если перестанет есть. Почему он переходит улицу с опаской? Почему вон тот человек идет со своим ребенком в клинику? Страх. Страх есть младший бог, безмолвный правитель вселенной человека. Страх, вероятно, самая сильная из человеческих эмоций. Гаганаогву, вспомни историю Азуки, человека, который в потасовке убил своего зятя триста семьдесят лет назад. Жрец Алы приговорил его к смерти за то, что он несправедливо забрал чужую жизнь. Мой тогдашний хозяин, Четаезе Иджекоба, был одним из тех, кто отвел Азуку в лес и повесил. Его глазами я видел, как вел себя этот приговоренный, как страх искажал даже его движения и голос, и было ясно, что каждое мгновение его жизни с момента вынесения приговора было заполнено страхом перед смертью. Человек, который убеждает себя жить без страха, вскоре обнаружит, что он переместился голым в страну безумия, в такое место, где у него ни единого знакомого.
Войдя в дом, Джамике сразу увидел, что моего хозяина пожирает страх, а также желание, ярость, любовь и скорбь. Но больше всего – страх перед тем, что Ндали больше никогда не будет принадлежать ему. Страх, Чукву! Младший бог, мучитель человечества, держащий человека на поводке, с которого тот не может сорваться. Пусть он мечется по дому, пусть запрыгивает на подоконники, пусть сколько угодно машет своими молодыми белыми крыльями, пусть он вызывает и кличет оркестр меньшинств – ему никуда не деться. Потому что, если он взлетит, бечевка остановит его, вернет на место. Чем занят сейчас человек – веселится? Пьет пальмовое вино на своей свадьбе? Получает благословение родителей и преклонение всей своей родни? Занимается он любовью с женой? Рожает его жена, а он в волнении ждет появления на свет ребенка? Чем бы он ни занимался, когда празднество закончится, когда гости разойдутся со свадьбы, когда он утолит свою страсть и успокоится, когда родится и уснет ребенок, страх вернется, он лишь станет сильнее прежнего и набросится на него, как сокол на птицу.
И моему хозяину в его великом страхе требовалась помощь. Он должен, по крайней мере, попытаться узнать, должен попытаться найти выход. Выход? Именно это он и пытался объяснить Джамике. А теперь, измученный, он опустился на колени и обнял друга, который после молений спустился с горы, исполненный духом великого божества, почитаемого в далеких землях, но еще и почитаемого детьми благочестивых отцов.
– Джамике, – сказал он. – Я знаю: ты – божий человек. Я знаю: Бог изменил твою жизнь, но я прошу тебя сделать для меня вот эту одну вещь. Я все еще печален, я очень печальный человек. Я все еще ни там, ни здесь. Я спасусь, только когда верну мою жену.
Хотя он в это время уже знал, что она для него потеряна, хотя и понимал, что подошел к грани безумия, его обеспокоил испуг, который он увидел на лице Джамике.