Чигози Обиома – Оркестр меньшинств (страница 66)

Эти его усилия привели его в один из вечеров, два месяца спустя после его возвращения в землю отцов, к особняку в Комплексе Агуийи-Иронси, который он обнаружил не без труда. Дом постарел, и скульптура Джизоса Крайста на воротах исчезла, оставив после себя отпечаток, похожий на шрам. Перед воротами между оградой и новой дренажной трубой пробилась осока на ломких стеблях, а в конце дороги из сточных вод поднималось молодое деревце. Мой хозяин подъехал к воротам, чувствуя, как сердце колотится в груди, и это мешало ему остановиться и осмотреть это место – где до его отъезда из Нигерии жила Ндали – хоть сколько-нибудь внимательным взглядом. Потому что воспоминания, вызванные этим местом, вдруг нахлынули на него. И он в спешке проехал мимо особняка, торопясь исчезнуть в наступающих на землю сумерках.

А я остался, Осебурува, потому что одну из самых трудных миссий за почти семь сотен человеческих лет моего существования, с тех пор как ты создал меня, я выполнял перед этими воротами. Вскоре после того, как моего хозяина посадили в тюрьму, вид его страданий стал мне невыносим. Невиновный человек, онье-ака-йа-квуото, наказан за преступление, которого он не совершал. Я был потрясен так же, как он. Он сделал все это, чтобы жениться на Ндали, а теперь уничтожил себя. Ради нее. Я хотел, чтобы она узнала об этом, но понимал, что у него нет способа связаться с ней, а я, всего лишь бестелесный дух, не могу написать ей письмо или позвонить. И потому, Эгбуну, я прибегнул к ннукву-экили, чтобы доставить ей послание во сне. Один дух-хранитель, который прибегал к ннукву-экили, сказал мне в пещере Нгодо сто лет назад, что мы можем пользоваться этим в высшей степени эзотерическим процессом для обращения к нехозяину, но при этом уточнил: такие попытки предпринимаются редко. И вот, пока мой хозяин рыдал в тюрьме, я совершил астральный перелет и прибыл в ее дом. Переходя из одной комнаты в другую, я наконец нашел Ндали, она спала, свернувшись калачиком в уголке кровати, смяв простыни и обхватив во сне подушку руками. У ее головы лежала одна из сделанных ею фотографий моего хозяина, он держал в руках курицу и улыбался в камеру. Я уже собирался начать заклинание, первую часть ннукву-экили, с помощью чего я мог получить доступ в ее пространство сна, когда в другом конце комнаты материализовалась чья-то сущность. Это была ее чи.

«Сын утреннего света, ты пришел нарушить покой, разгневать духа, который не сделал тебе ничего плохого».

Эгубуну, ты должен понять, что меня поразило это обвинение. Я знаю, этот дух-хранитель вскоре явится к тебе и сообщит свою версию нашей встречи, и если то, что, как говорят мне мои опасения, случилось с его хозяйкой, и в самом деле случилось, пожалуйста, вспомни мой отчет. Потому что в ответ на вопрос ее чи я начал говорить:

«Нет-нет, я только…»

«Ты должен уйти! – властно и с яростью сказала чи. – Посмотри на мою хозяйку: она и без того немало страдала, раненная решением Чинонсо уехать. Посмотри, как она грустила в ожидании его. Я ненавижу твоего хозяина».

«Дочь Алы», – сказал я, но чи не желала слушать.

«Это вторжение. Уходи, и пусть природа залечит раны. Не вмешивайся в ее жизнь таким вот образом, потому что результат будет обратный. Если ты будешь настаивать, я доложу Чукву».

И, сказав это, она исчезла. А я без колебаний покинул комнату и вернулся в моего хозяина в далекой стране.

Окааоме, он в ту ночь почти не спал. Он сидел в своей однокомнатной квартире, где жужжал и вращался настольный вентилятор, а мой хозяин в свете лампы, свисавшей с потолка на длинных проводах, связанных вместе клейкой лентой, пытался реанимировать свой телефон. Телефон не включался с того дня, как он впервые вытащил его из сумки – в ней лежала его одежда и обувь, то, что было на нем в тот день, когда его увезли в больницу, извещение о зачислении и чеки и все, что он брал с собой в тюрьму. Он соединил все части телефона, но тот не работал. Полицейский поднял его с залитого кровью пола в доме немецкой женщины в Гирне, и с тех пор телефон не работал.

На следующий день он поехал на мотоцикле к особняку под покровом темноты. Урчащий поблизости генератор давал свет, горевший внутри компаунда. А вокруг стояла тьма, почти полная, если не считать света фар от машин, выхватывавшего улицу из мрака, когда те ехали своим путем в густой черноте ночи. Он остановил мотоцикл, слез с него, потом подошел к воротам и, ощутив внезапный прилив смелости, которая словно выпрыгнула на него из своего укрытия, постучал в ворота. Как только раздалось дребезжание металла, у него возникло желание исчезнуть. Потому что теперь, когда он стоял на пороге того, что так долго искал, ему пришло в голову, что он не готов предстать перед предметом своих поисков. Он понял: несмотря на все случившееся с ним, ничто не изменилось за прошедшие годы. Он все еще оставался отобо. Он не получил высшего образования, его статус не изменился. Бушевавшая в нем ярость лишь укрепила это прозрение: его положение теперь хуже, чем было. Он стал гораздо беднее. Если прежде он владел домом, то теперь дома у него не было. Если раньше в его сердце не было ненависти, то теперь он носил в себе огромный мешок ненависти, в который вместилось немало людей. Если раньше он был привлекателен, то теперь его лицо было искалечено: из его лба врачам пришлось извлекать осколки бутылки, на подбородок наложили швы, и теперь он боялся брить это место, а во рту отсутствовали три зуба. Если в прошлом его боль и скорбь происходили только от сочувствия близким, когда им наносили физический ущерб, то теперь боль и скорбь рождались жаждой мести за то, что сделали с ним. А кроме того, он был сломлен и внутренне, растоптан без всякой надежды на восстановление, изгнан из своего тела.

Он стоял перед воротами, осознавая истинное свое состояние. И это потрясло его, потому что прежде он не понимал, насколько несчастен. Он сделал шаг назад, когда ворота открылись.

– Что для вас, сэр? – из ворот вышел человек в форме, какая как-то раз была на нем. Человек был гораздо моложе, ему, вероятно, не исполнилось и двадцати.

– Ммм, я ищу моего друга, мисс Ндали Обиалор. Это ее дом?

– Да, это дом вождя Обиалора. Но его дочери сейчас здесь нет.

Сердце его заколотилось сильнее.

– Да? А когда она вернется?

– Мадам Ндали? Она не живет здесь. Она живет в Лагосе. Вы ведь сказали, что вы ее друг?

– Да, но меня много лет не было в городе. С года два-ноль-ноль-семь.

– Я вас понял, сэр. Мадам Ндали живет в Лагосе с две тысячи восьмого.

Привратник начал отворачиваться от него:

– Всего доброго, ога[103].

– Подожди, братишка, – сказал мой хозяин.

– Ога, я не могу никого ждать. Не могу ответить на твой вопрос еще раз. Мадам Ндали здесь нет. Она в Лагосе. Точка. Всего доброго.

Ворота закрылись так же резко, как открылись, он услышал звук засова, входящего в скобу. Туда, где он стоял, вернулась темнота вместе со спорадическими шумами улицы. Он стоял, прижав руку к груди, ощущая свое сердце. Потому что он почувствовал облегчение оттого, что через четыре года наконец-то узнал что-то о Ндали, пусть и самую крохотную подробность. Он ехал в свою квартиру, размышляя, что бы случилось, если бы он увидел ее. Изменилась ли она так же, как он и все остальное в Умуахии? Некоторые районы города он просто не узнавал. Здесь и там новые рынки были убраны, вытеснены на окраины города. Телефонная революция, началу которой он был свидетелем, завершилась, и теперь город переживал ее последствия. Теперь мобильный телефон был у каждого. Повсюду виднелись мачты телекоммуникационных компаний с их сокращениями: МТН, «Гло» и «Эйртел». По обеим сторонам улиц стояли столики под желтыми или зелеными зонтами, за каждым таким столиком сидели мужчина или женщина. На столиках лежали сим-карты, а оператор брал с людей деньги, давая позвонить со своего телефона. На улицах появились новые лампы с плоскими панелями за ними, люди часто называли их просто «солнечники». Новый взгляд на жизнь, казалось, распространился среди людей, как безвредный микроб, он слышал новые мрачные шутки, которые ужасающее превращали в обыденное, слышал жаргонные слова, непонятные ему.

Он почти не обращал внимания на эти перемены, потому что его ум был занят мыслями о Ндали. Когда в доме медсестры-немки мой хозяин получил беспощадный удар, к которому его привела собственная глупость, он пытался связаться с Ндали. Он лежал на полу в луже собственной крови, боясь, что умрет, и тогда мысли о ней неколебимо стояли в его мозгу, как стража. Он заново переживал все мгновения, когда она так или иначе противилась его отъезду из Нигерии, например, когда она сказала ему о сновидении, подробности которого не стала раскрывать. Даже перед тем, как полиция забрала его, он видел, как она наблюдает за ним, словно просто сидит в другом конце залитой кровью комнаты. И когда его забрали, он пытался связаться с ней по телефону, но его телефон не хотел работать. Он пытался купить новый, много раз умолял медсестер, но они неизменно отвечали, что им запрещено ему помогать. Полиция запретила ему доступ ко всему, кроме еды и лекарств. Медсестры не желали ни о чем с ним говорить. Лишь одна из них знала язык Белого Человека, но даже и та с трудом понимала его, когда он говорил. Шли дни, он впадал в бешенство, озлобление и бред. Потому что пришел к твердому убеждению, что Джамике и злой дух, желая уничтожить его, в своей настойчивости и безжалостности пойдут до конца. И теперь их усилия принесли результат. Он сражался изо всех сил, но он сражался с врагом, оружие которого не имело себе равных. Когда он уже было подумал, что победа близка, что он сорвался с крючка, его подцепил другой крюк, более острый.