Чигози Обиома – Оркестр меньшинств (страница 51)
«Куда стоить пойти?»
«Никуда».
«Что стоит делать?»
«Ничего».
Куда бы он ни поворачивался, всюду видел проблемы. Да, он и в самом деле шел мимо галантерейных магазинов и красивых зданий, но они для него не имели никакого смысла. Чем занималась эта толпа, собравшаяся вокруг пикапа, из которого доносились громкие звуки музыки, – смотрела концерт? Что делали эти молодые белые люди, одетые в оранжево-красную форму, – танцевали? Они ничего не значили. А человек, перед которым он только что прошел? Может быть, он из тех турецких солдат, которые, как сказал ему Ти Ти, составляют тридцать процентов населения страны? Мешки с песком, сваленные перед ними, танки и большие грузовики сзади. Да, это они, но ему все равно. Как насчет малых птах, которые носятся друг за дружкой и пикируют вокруг корявого дерева, покрытого уличной пылью? В другой день мой хозяин – общепризнанный почитатель крылатых существ – сильно задумался бы и попытался определить, что это за птицы. Обитают ли они только на Кипре? Агрессивные они или дружелюбные? Но теперь, погруженный в глубокую печаль, он оставался безразличен. В других обстоятельствах ему бы понравилась эта страна, как он на это и надеялся, когда Джамике впервые рассказал ему о такой возможности. Радость высыпалась из него, как конфетти, заполнив блестками темные пространства его души. Но теперь ему пришло в голову, что та беспечная вспышка радости была первопричиной его гибели.
Гаганаогву, я смотрел на все это, удивленный и лишенный дара речи из-за моего собственного бессилия, моей неспособности помочь ему. Он теперь шел по улице, которая называлась, судя по синим табличкам, Деребойу, и, проходя мимо стеклянных витрин магазинов, он вспоминал свою птичью паству. Он помнил день, когда продал последних – последних девять желтых цыплят из его драгоценного собрания. Они были свидетелями тишины этого утра, и, к его удивлению, отсутствие кукареканья потрясло Ндали. Она сказала, что теперь его компаунд кажется заброшенным, а это усилило ее страхи: она боялась не вынести его отъезда. Остались только курочки. Мой хозяин и Ндали вместе медленно вынесли их из курятника, посадили в одну из клеток, сплетенных из пальмовых волокон. Он чувствовал, насколько велика тревога кур. Когда он сажал в клетку очередную птицу, они так громко кричали, что он несколько раз останавливался. Даже Ндали чувствовала необычность в поведении птиц.
– Что это они делают? – спросила она.
– Они знают, мамочка. Они знают, что происходит.
– Боже мой, Нонсо, правда?
Он кивнул:
– Смотри, они видели, как многих переносили в эту клетку. Так что они могут знать.
– Господи! – Она пожала плечами. – Наверное, они так плачут. – Она закрыла глаза, и он увидел, что к ним подступили слезы. – Нонсо, это так мучительно. Я сострадаю им.
Он кивнул и прикусил губу.
– Мы сажаем их в клетки и убиваем, когда нам нужно, потому что они бессильны. – Ярость в ее голосе глубоко ранила его. – Они сейчас кричат тем же криком, Нонсо. Послушай, послушай, так же они кричали, когда на них набросился ястреб.
Он, устанавливая крышку на клетку, посмотрел на Ндали. Покивал, делая вид, будто слушает ее.
– Ты слышишь? – спросила она еще громче.
– Оно так, мамочка, – сказал он и кивнул.
– Даже когда ястребы похищают их детей, что они делают? Ничего, Нонсо. Ничего. Как они защищают себя? У них нет ни сильных пальцев, ни ядовитого языка, как у змей, ни острых зубов, ни когтей! – Она встала и отошла чуть в сторону. – И когда на них нападает ястреб, что они делают? Они только кричат и плачут, Нонсо. Кричат и плачут – и все.
Она провела ладонью по ладони, словно стряхивая с них пыль.
Он снова поднял голову и увидел, что ее глаза закрыты.
– И вот как сейчас. Ты понимаешь? Почему? Потому что они
Она глубоко вздохнула, и он хотел было сказать что-то, но не знал что. Он слышал ее дыхание, хотя день стоял прохладный и воздух был свежий. И он понимал: то, что она говорит, исходит из самых глубин ее души, она словно черпала воду из высохшего колодца, доставала на поверхность донную гущу, металлолом, мертвые папоротники – все, что лежало на дне.
– Ты посмотри, что сделали с нами сильные, Нонсо, – повторила она, отступила, словно собираясь уходить, но потом снова повернулась к нему: – Почему? Потому что ты не богат, как они. И разве это не так?
– Оно так, мамочка, – сказал он, словно стыдясь.
Но она, казалось, не слышала его, потому что одновременно с ним начала говорить «слушай»:
– Слушай, слушай, Нонсо. Ты слышишь эти повторы в их криках, они словно разговаривают друг с другом?
И в самом деле, птицы, словно услышав ее, закричали еще громче. Он посмотрел на клетку, потом на нее.
– Оно так, мамочка, – сказал он.
Она снова подошла к курятнику, тихонько оттолкнула моего хозяина в сторону, наклонила голову к кудахтающим птицам. Когда она повернулась к нему, на ее ресницах висели слезы.
– Боже мой, Нонсо! Так и есть! Это хоровая песня, вроде тех, что поют на похоронах. Настоящий хор. И они поют песню печали. Ты послушай, Нонсо. – Она замолчала на несколько мгновений, потом щелкнула пальцами: – Правильно говорил твой отец. Это оркестр меньшинств.
Она снова щелкнула пальцами:
– Я сострадаю им, Нонсо, за то, что мы делаем с ними, и они поют песню печали.
Эгбуну, и тогда он прислушался, так прислушиваются к мелодии, которую человек слышал тысячу раз и которая в очередном повторе трогает его, открывает ему глаза на новый ряд смыслов. Он напряженно, сосредоточенно разглядывал кур в клетке, когда услышал рыдания. Он подошел к Ндали и прижал ее к себе.
–
Она обняла его, приникла головой к его груди, к его бьющемуся сердцу.
– Потому что я грущу за них, Нонсо. И грущу за нас. Как и они, я плачу внутри, потому что у нас нет силы справиться с теми, кто против нас. В основном против тебя. Ты для них ничто. Теперь ты оставишь меня, полетишь куда-то, я даже не знаю куда. Я даже не знаю, что случится с тобой. Понимаешь, Нонсо? Мне грустно, мне очень грустно.
Чукву, теперь в этой далекой стране неба, пыли и непонятных людей ему вдруг пришло в голову, что все ее опасения сбылись. Птицевод по имени Джамике Нваорджи, который некоторое время холил его, выдергивал лишние перышки из его тела, кормил его суслом и просом, позволял весело пастись, возможно, даже вылечил ему ногу, поцарапанную ржавым гвоздем, теперь запер его в клетке. И все, что он теперь может, что теперь ему осталось, это кричать и плакать. Он сейчас присоединился к множеству других, всех тех, кого перечислил Тобе, кто был обманом лишен того, что им принадлежало, – нигерийская девушка у полицейского участка, мужчина в аэропорту, все те, кого против их воли заставили делать то, что они не хотели делать, будь то в прошлом или в настоящем, все, кого принудительно заставили присоединиться к толпе, к которой они не хотят принадлежать, и бессчетное число других. Все, кого заковывали в цепи и били, чьи земли ограбили, чьи цивилизации уничтожали, кого заставляли молчать, насиловали, позорили и убивали. И со всеми этими людьми он должен был разделить общую судьбу. Они были меньшинствами этого мира, чье единственное право сводилось к тому, чтобы присоединиться к этому универсальному оркестру, в котором они могли только кричать и плакать.
Аквааквуру, отцы говорят, что тлеющий огонь можно легко принять за погашенный. Мой хозяин бесцельно шел еще почти час, голодный, мучимый жаждой, пропитанный потом и слезами, и вдруг увидел впереди развязку, с которой одна дорога уходила куда-то в бесконечность на север, другая вела в тупик, еще одна – назад, туда, откуда он пришел. Солнце обжигало здесь с неистовой яростью – он такого не чувствовал никогда прежде. Люди иногда говорили о жаре в земле угву-хауса в Северной Нигерии, даже его отец, который когда-то жил в Зарии. Отец как-то раз рассказал ему, что еще дальше на север, в пустыне Сахара, солнце палит так, что живые становятся похожими на мертвецов.
После того как его высадили из такси, он шел уже почти два часа, пропитанный потом и немного пьяный. Выйдя из такси, он почти сразу, сойдя с дороги, аккуратно поставил недопитую бутылку среди кочек сухой травы, словно в надежде, что кто-нибудь другой вроде него найдет бутылку и допьет остатки. А теперь он дошел до протяженной, поросшей низкой травой полосы, на которой строился дом. Среди покрытых пылью рабочих он увидел двух чернокожих, потных под этим убивающим плоть солнцем. Он пошел дальше, слезы его теперь высохли, и он обрел свободу безразличия, незнания, что делать дальше и что случится через минуту, и эта свобода принесла ему непривычный покой. Он снова думал о Ндали, о курицах, о своем последнем дне в Умуахии, о ее голосе, когда он позвонил ей несколько часов назад, и в этот момент с дороги близ развязки он услышал громкий звук, как будто что-то взорвалось. Он повертел головой, но ничего не увидел. Пройдя между двумя большими зданиями, он оказался на пустыре, по краю которого проходила главная дорога. Потом он увидел вдалеке источник того громкого звука: приблизительно в двух бросках камня от него лежала перевернутая машина, окутанная дымом. Он услышал хриплые голоса у себя за спиной, откуда он пришел, увидел строительных рабочих, бегущих к нему.