Чигози Обиома – Оркестр меньшинств (страница 34)

– Ей тяжело, – сказал Элочукву. – Ты должен это понять. Поэтому она себя так и чувствует.

– Я понимаю, – ответил мой хозяин. – Но я отправляюсь не в Элуигве. Я не покидаю этот мир.

Он прижал ее к себе и поцеловал.

– Я этого и не говорю, – рыдая, сказала она. – Я не о том. Я видела всякие сны в последние дни. Плохие сны. Ты продал все из-за меня и моей семьи.

– Так ты опять не хочешь, чтобы я ехал, мамочка?

– Нет-нет, – ответила она. – Я же сказала – езжай.

– Ну, видишь? – Элочукву всплеснул руками.

– Я скоро вернусь, и мы снова будем вместе, мамочка.

Она только кивнула и вымучила улыбку.

– Вот оно! – воскликнул Элочукву, указуя на ее лицо. – Теперь она счастлива.

Мой хозяин рассмеялся, потом обнял ее и прижался губами к ее губам.

В такие моменты, Эгбуну, когда человек собирается оставить своего спутника на длительный период, они оба все делают в спешке и с удвоенным неистовством. Разум переваривает происходящее и складывает его в отдельный сосуд, чтобы запомнить навсегда. Вот почему мой хозяин всегда, снова и снова будет вспоминать, как она держала голову и говорила ему в лицо, когда они закончили сборы.

Оторвавшись от нее, он со слезами побежал в дом. Там остались одни голые стены. Несколько мгновений он почти не узнавал комнаты. Даже двор перестал быть похожим на прежний. Красноголовая ящерица замерла там, где всего пять дней назад обитали его птицы, к ее лапе прилипло смятое перо. Когда они только начали грузить вещи в фургон, он понял, что жизнь человека в некотором роде может измеряться принадлежащими ему вещами. И он остановился, чтобы подвести итог. Он видел перед собой большой компаунд, существующий уже много лет, имеющий свою историю, постройки, включая его курятник, и все это до сего дня принадлежало ему. Принадлежала ему и небольшая ферма со всеми ее урожаями и плодами. А также вся мебель в доме, старые фотографии – черно-белые дагерротипы. Все виниловые альбомы, купленные еще его отцом, почти целиком заполнившие джутовый мешок, старый радиоприемник, чемоданы, воздушные змеи – много всего. Он унаследовал даже такую странную вещь, как ржавую дверь от первой машины его отца (той, которая разбилась у Оджи-ривер) 1978 года. Еще были отцовское охотничье ружье, из которого отец застрелил гусыню, мать того гусенка, две керосиновые плитки, холодильник, маленькая полка у обеденного стола, большой оксфордский словарь на табурете у отцовской кровати, барабан икоро, висевший на стене в спальне отца, отцовский отделанный металлом портфель, в котором лежала растерявшая большинство пуговиц биафрская армейская форма с пятнами крови, с многочисленными швами, кривые ножи, отцовская коробка с инструментом, оставшаяся одежда сестры, все еще хранившаяся в шкафу, десятки фарфоровых изделий, деревянные ложки, кухонные пестик и ступка, пластиковые кувшины для воды, старые банки из-под кофе, наполненные пауками и их яйцами, и даже фургон, на котором было написано название фермы и который много лет оставался единственной машиной отца. Он владел участком земли, на котором вырос. Но ему принадлежали и вещи, не имеющие цены: душевая лейка из листьев гуавы, в сотне мест пропускавших воду во время дождя, воспоминание о воре, который как-то раз перебрался через забор на компаунд, спасаясь от рассерженной толпы, грозившей его линчевать, страх беспорядков, мечты, которые передал ему отец, многочисленные рождественские праздники, воспоминания о множестве поездок по стране, онемевшая надежда, которая не заговорит, ярость, которая не даст себе воли, ход времени, радость жизни, скорбь смерти – все это много лет принадлежало ему.

Он огляделся вокруг, посмотрел на ограду, на гуаву, на все, и ему пришло в голову, что эта земля была его неотъемлемой частью. С этого момента он будет жить в настоящем, но и эта часть останется с ним – так животное тащит за собой свой хвост. Именно эта мысль надломила его сильнее всего и заставила разрыдаться, когда Элочукву, который должен был передать ключи от дома новому хозяину, запер дверь.

Гаганаогву, мой хозяин плакал еще и потому, что человеческий ребенок рождается, не зная, кем он был когда-то в прошлой жизни. Он рождается – вернее, рождается заново – таким же бессодержательным, как поверхность моря. Но по мере роста он обретает воспоминания. Человек живет благодаря накоплению того, что он узнал. Вот почему, когда он пребывает в одиночестве, когда все остальное отшелушилось от него, человек погружается в мир внутри себя. Когда он пребывает в одиночестве, все это складывается и соединяется в нечто целое. Истинное состояние человека – то состояние, в котором он пребывает, когда один. Так как, когда он один, некая часть всего того, что составляет его существо – глубинные эмоции и глубинные мотивы его сердца, – из пучин его «я» поднимается на поверхность. Вот почему когда человек один, на его лице появляется выражение, не похожее вообще ни на что. Никто другой не увидит и не узнает этого лица. Потому что, когда к нему подойдет кто-нибудь другой, это лицо исчезнет, втянется в себя, как щупалец, а вместо него появится другое, с новым выражением, отвечающим новому лицу. И вот почему, когда мой хозяин в одиночестве во время ночного пути в Лагос погрузился в воспоминания, лицо у него при этом было таким, какое никто никогда не увидит.

Хотя его всю ночь и беспокоил запах человека, сидевшего справа, он много раз засыпал, и его голова прислонялась к одному из стоявших на полу мешков, доходивших до спинки сиденья. Ему снились яркие сны. В одном из них он и Ндали шли по проходу в церкви. Повсюду горел свет, даже над изображениями святых, Джизоса Крайста и Мадонны на стене за алтарем. Это была церковь Ндали, о которой она часто ему рассказывала. Священник, отец Самсон, стоит со сцепленными руками, с них свисают четки. У небольшой комнатки священника звучат низко-басовые барабаны, по которым барабанит церковный служка с глубоким шрамом на голове. Мой хозяин, улыбаясь и пританцовывая, видит, как семья Ндали выходит вперед. Ее мать в элегантном платье. И ее отец, и Чука, чья борода стала еще длиннее, ее очертания четко виднеются на фоне яркой, светлой кожи. Отец и сын тоже улыбаются, на обоих костюмы. И теперь он смотрит на себя с восторгом: на нем такой же костюм, как и на них! На всех троих. И такой же на Элочукве. Но вот еще один человек: кто это, с жирными щеками, круглой головой, стрижкой в виде острова – вокруг голая кожа, а волосы над ней торчат конусом? Джамике, это же Джамике, человек, который помог ему. На нем тоже такой же синий костюм и черный галстук. Он танцует, замыкая процессию, идет за моим хозяином, потея под ритм свадебной песни.

Мою жену даровал мне Бог, Моего мужа даровал мне Бог, То, что дал мне Бог, Продлится до конца времен.

Он проснулся, увидел, что автобус едет по шоссе, которое сейчас проходит через лес. Кроме света фар их автобуса и легковушек, грузовиков, фур, проносящихся мимо, другого освещения не было. Он выпрямился на сиденье и подумал о предыдущем вечере, вечере, который нелегко дался Ндали, тьма которого постепенного сгущалась, как дождевая вода, медленно капающая в бутылку. Он видел, как она переживала весь день, изо всех сил пыталась держать в себе свою печаль, а он ей все время говорил, чтобы она не плакала. Но когда наступила ночь, она, хотя и заболела, и начала потеть, как при малярии, попросила его сделать это, потому что больше такой возможности у них не будет. И тогда он медленно стащил с нее трусики, слыша барабанный бой собственного сердца. И вот она снова лежала голая, готовая принять его, с закрытыми глазами, с улыбкой предчувствия и с капельками слез на веках. Он расстегнул свои шорты. А потом он медленно – нежно держа ее руку, ощущая ее руки на своей шее – любил ее, и она крепко держала его все это время, так крепко, что фонтан его семени ушел в нее, а потом вытек наружу, окропил его ноги.

Когда он снова уснул, я выплыл из него, как делал всегда во время его сна. Но я увидел, что автобус переполнен духами-хранителями и всякими скитающимися существами, и гул стоит невыносимый. Один из них, призрак, акалиоголи, который явился в таком прозрачном тумане, что походил на малое пятно на материи ночи, остановился рядом с молодой женщиной, она спала на переднем сиденье, положив голову на плечо человека рядом с ней. Призрак встал перед ней и сказал, рыдая: «Не выходи за Околи, пожалуйста, не выходи за него. Он злой, он меня убил. Он лжет. Не выходи, не выходи, Нгози, или мой призрак никогда не найдет себе покоя. Нгози, пожалуйста, не выходи». Произнеся эти слова, он возопил во всю мочь душераздирающим похоронным голосом. Потом он стал повторять свою мольбу снова и снова. Некоторое время я наблюдал за этим существом, и мне подумалось, что он делает это уже довольно давно, возможно, много лун. Мне стало грустно за него – оньеува, оставленный своим телом и духом-хранителем, он не в состоянии подняться в Аландиичие, не в состоянии реинкарнироваться. Это ужасно!

Остальную часть пути мой хозяин проспал, а проснулся оттого, что автобус ехал по парку Оджота и жуткие, огромные выбоины на дороге внезапно стали кошмаром среди белого дня. Шел небольшой дождь, и уличные торговцы – продававшие хлеб, апельсины, наручные часы, воду – укрылись под навесом из цинковых листов на металлических опорах, на щите красной краской было написано название парка. Некоторые женщины надели на головы черные полиэтиленовые пакеты. Продавец бутилированной воды бросил вызов дождю и, прищурившись, подбежал к остановившемуся автобусу. Мой хозяин быстро вышел – он давно не полоскал рот, и его это беспокоило. Он не забыл: Ндали сказала ему, чтобы он прополоскал рот в аэропорту перед рейсом. А иначе он прилетит на Кипр с дурным запахом во рту.