Чигози Обиома – Оркестр меньшинств (страница 32)
– Нонсо. – Ее голос испугал его.
– Да, мамочка.
– Что ты сделал?
– Ничего, – сказал он.
Он повернулся и обнял ее, сердце в его груди все еще колотилось, но, прижавшись к ней, он почувствовал, что ее сердце колотится гораздо сильнее.
Агбатта-Алумалу, иногда человек не может в полной мере понять, что он сделал, пока не расскажет об этом другому человеку. И тогда его собственные действия становятся понятными ему самому. Я видел это много раз. Хотя мой хозяин последние полчаса провел, объясняя разумность продажи земли и птичника, закончив говорить, он начал видеть изъяны в принятом им решении. И опять, Чукву, ты установил, что главная функция духов-хранителей состоит в том, чтобы наблюдать за нашими хозяевами, делать так, чтобы катастрофы, которые можно предотвратить, не случались с ними и они могли бы полнее исполнить свою судьбу, то, ради чего ты их и создал. Мы никогда не должны побуждать наших хозяев поступать против их воли. И потому, хотя меня и беспокоило его решение продать бо́льшую часть его собственности, я позволял ему поступать так, как он хочет, не вмешивался. Я делал так еще и потому, что считал: человек, который пришел помочь ему, был следствием дара счастливой судьбы, полученной моим хозяином вместе с косточкой из сада Чиокике.
Но теперь, когда он услышал ахи-охи Ндали и увидел испуг на ее лице, он стал опасаться, что принял ошибочное решение. Холодок закрался в его сердце, которое в последние недели грелось теплом радости, порожденным надеждой. Когда он закончил рассказывать обо всем, что делал втайне от нее, Ндали сказала:
– У меня нет слов, Нонсо. Я потеряла дар речи.
Она отправилась в его прежнюю комнату и закрыла дверь, а он остался в гостиной разглядывать документы. Он снова перечитал соглашение о продаже земли и ощутил страх. Когда его отец купил этот дом, ему и девяти лет не было, а его мать носила ребенка. Отец сказал, что им нужен дом побольше, потому что будут еще дети. Мой хозяин забыл этот эпизод из прошлого, который теперь показался ему таким ярким, будто отец сказал эти слова только вчера. Мать держала его за руку, он остановился в пустой комнате, а отец с продавцом пошли по дому. Он тогда вырвался от матери и побежал во двор, остановился под гуавой, зачарованный видом дерева. Он начал забираться на него, но мать, хотя и беременная, прибежала и потребовала, чтобы он спустился. Он услышал ее голос с пугающей четкостью, словно она стояла в комнате у него за спиной. «Нет, Бобо, нет. Слезай, мне не нравятся люди, которые лазают по деревьям». «Почему?» – спросил он, поворачиваясь к матери спиной, как делал всегда, когда не хотел ее слушаться. «Нипочему», – сказала она, и он услышал, как она вздохнула – она стала вот так тяжело дышать, когда у нее вырос живот. Потом с покорностью, которую он начал воспринимать как знак окончательного решения, она сказала: «Если ты не слезешь, я тебя перестану любить».
Он вспоминал это, когда появилась Ндали и сказала:
– Нонсо, пойдем в «Искусители», я есть хочу. – В первый момент он не смог различить голоса двух женщин, но Ндали сделала еще шаг в комнату и топнула ногой: – Нонсо, я с тобой говорю!
– Да, мамочка, да-да, идем.
Они шли медленно, и между ними висело молчание, словно какая-то сила, неподвластная воле человека, запретила произносить слова. Их путь лежал по узкой улице между заборами, серыми и покрытыми плесенью, между сточных канав, забитых отходами. По другую сторону дороги, покрытой выбоинами, в комнатах недостроенной многоэтажки, опутанной деревянными лесами, сидели птицы. Он смотрел на птиц, когда голосом едва ли громче шепота Ндали сказала, что если бы знала, чем все это кончится, то ушла бы от него еще раньше.
– Почему ты это говоришь, мамочка?
– Потому что я не стою этой жертвы. Все это… это уж слишком.
Он молчал, пока они не вошли в ресторан, потому что ее слова растревожили его. В ресторане стоял гул голосов – здесь уже сидели группа мужчин в рубашках из простой ткани, несколько офисных работников и две женщины, из громкоговорителя тихо звучала музыка. Ему хотелось страстно возразить на ее слова, сказать, что она стоит того. Но он промолчал. И хотя теперь жалел о содеянном и соглашался, что действовал поспешно, он понимал: теперь уже зашел слишком далеко и не может повернуть. Он продал землю, доставшуюся ему в наследство от отца, два семестра обучения были теперь оплачены, как и год проживания. И у Джамике, который уже вернулся на Кипр, было еще две тысячи евро, мой хозяин отдал школьному другу эти деньги, чтобы тот открыл для него счет для оплаты «содержания», и моему хозяину не нужно было тащить много денег в кармане. В портфеле у него лежали еще шесть тысяч евро – бо́льшая часть выручки от продажи компаунда. Остаться должны были только сорок две тысячи найра, которые лежали на его счете в банке, в дополнение к тем деньгам, которые он выручит за продажу птицы.
Когда они сели за столик в углу, она повторила недавно сказанные слова.
– Почему ты говоришь это? – спросил он.
– Потому что ты уничтожил себя ради меня, Нонсо! – произнесла она, и в ее голосе моему хозяину послышалась злость. Сказав это, она оглядела зал, так как вроде бы поняла, что не смогла сдержать эмоции и чуть не прокричала эти слова, а потому теперь прошептала: – Ты себя уничтожил, Нонсо.
Чукву, это неожиданное заявление прозвучало для моего хозяина как гром среди ясного неба. Ему показалось, будто что-то раскололо ландшафт его души, расщепило его надвое. С трудом сохраняя спокойствие, он сказал:
– Я не уничтожил себя, я не уничтожил себя.
– Уничтожил, – возразила она. –
Пораженный ее переходом на игбо, он не мог произнести ни слова.
– Как ты можешь продать все, Нонсо?
– Я сделал это, потому что не хочу, чтобы они нас разделили.
– Да, но ты продал все, что у тебя есть, Нонсо, – снова сказала она и посмотрела на него, и он увидел, что она снова плачет. – Ради меня, ради меня, зачем, Нонсо?
Он с трудом проглотил слюну: только теперь подлинная суть содеянного, выраженная словами, предстала перед ним во всей своей мрачной, сокрушительной чудовищности.
– Нет, я все это верну… – сказал он, но увидел, как она отрицательно покачивает головой, а ее глаза наполняются влагой. Он замолчал. Огляделся из опасения, что люди вокруг увидят ее слезы. – Я продал ферму, чтобы учиться, и учиться за границей, где я смогу окончить университет. Я верну себе все это в десятикратном размере. Я устроюсь здесь на работу…
Принесли еду: джолоф[58] для него, а для нее жареный рис и мясной пирог. И во время этого затишья я осенил его мыслью о том, что он должен успокоить ее более сильными словами. Я напомнил ему обо всем, о чем он думал, прежде чем прийти к такому решению. Я напомнил ему о человеке, который продал свою землю, чтобы послать сына учиться. Я напомнил ему, Эзеува, о мысли, которая присутствовала в его расчетах: когда он вернется со степенью и женится на ней, он сможет воспользоваться влиянием ее отца, чтобы купить новую птицу и построить новый курятник. А дом? Да чего он сто́ит, этот дом? Он не принимал во внимание большие размеры дома, а учитывал лишь только то, что Амаузунку – один из худших районов в Умуахии. Он не мог дождаться, когда уйдет официант, и, когда тот наконец ушел, сказал:
– Я буду платить и за свою жизнь. И за женщину, которую люблю. Если у меня будет степень, я получу хорошую работу, я смогу купить дом в десять раз лучше, мамочка. Ты посмотри на эту грязную улицу. Может быть, мы переедем в место получше, а то и в Энугу. Это лучше, мамочка. Это вправду лучше. Это лучше, чем если бы я позволил им разделить нас.
Она больше ничего не сказала. Она поела немного, вытирая слезы, которые не переставали течь из ее глаз. Ее печаль обеспокоила его, он никак не думал, что она так эмоционально прореагирует на его решение. Когда они возвращались домой, он держал ее за руку, но, когда они подошли к дому, она высвободила руку.
– У тебя рука опять потеет, – сказала она.
Он отер ладони о брюки, сплюнул в сточную канаву вдоль обочины.
Она пошла дальше одна, на расстоянии от него. Он смотрел, как она идет, как с каждым пружинистым шагом покачиваются ее ягодицы, обтянутые облегающей юбкой, когда вдруг какой-то человек на мотоцикле остановился, окликнул ее:
–
Она зашипела на него, и человек, рассмеявшись, рванул с места под рев двигателя. Мой хозяин с расколотым сердцем поспешил к ней. Она повернулась и взглянула на него, но не сказала ни слова. Он посмотрел вслед исчезающему мотоциклисту, на пустую улицу, и ему показалось, что сам мир вдруг опустел. И он подумал, что это, вероятно, и есть то, чего он боялся больше всего: если он уедет, ее будут домогаться другие мужчины. И тут он пожалел, что эта мысль не пришла ему в голову несколько дней назад, когда он еще не продал дом.
Они вернулись тем вечером домой, он уже хотел было ее раздеть, но она сунула камеру ему в руку, разделась сама догола и попросила сфотографировать ее. Его рука дрожала, когда он делал первый снимок, распечатка которого тут же появилась из верхней части камеры. Полное изображение ее тела, ее налитые груди, смотрящие в камеру, твердые, крепкие соски. Эти фотографии для него, сказала она. «Чтобы каждый раз, когда тебе захочется заняться этим, ты мог бы посмотреть на фотографии». Потом, когда он лежал рядом с ней в кровати, он думал, не сделала ли она это из-за того мотоциклиста, который ее окликнул. И странный страх обуял его и не отпускал всю ночь.