Чи Цзыцзянь – Белый снег, черные вороны (страница 14)

Едва возница вошел к себе, как столкнулся с человеком весьма странного вида. Тот был одет в черные ватные штаны, синюю стеганую куртку, шапку-ушанку из собачьего меха, на носу его взгромоздились огромные затемненные очки, над носом торчали густые усики. Плавно и размеренно этот человек выходил с постоялого двора. Ван Чуньшэнь подумал было: неужели к ним заселился гость? Он всмотрелся в спину уходящего и по расхлябанной косичке, выбивавшейся из-под собачьей шапки, а также по походке и телосложению понял, что это был Ди Ишэн. Но возница никак не мог взять в толк, чего ради тот так вырядился. Когда Ван Чуньшэнь заводил лошадь в конюшню, навстречу ему вышла за дровами Цзинь Лань, и он не удержался от вопроса:

– Эта твоя баба чего вдруг так вырядилась?

– Тьфу, – сплюнула Цзинь Лань. – В Фуцзядяне все от него шарахаются, боятся подхватить чуму. Ему невмоготу дольше сидеть взаперти, решил прогуляться по улице, вот и нарядился как черт какой.

– А усики он где себе такие добыл? На что-то они похожи!

– Он достал из котомки, с которой несколько лет назад приехал в Фуцзядянь, – вздохнула женщина. – Свои усы у него не растут, вот и хранил фальшивые. Я тоже не знала о них.

Ван Чуньшэнь хотел было рассказать, что евнух не только хранит фальшивые усы, но и еще заставил Сюй Идэ вылепить ему из глины причиндалы, но так и промолчал. Он лишь мотнул головой и вздохнул:

– Когда он в таком виде пойдет по улице, люди решат, что приехал цирк Боровского.

Созданный русскими цирк Боровского уж шесть-семь лет как процветал в Харбине. Ван Чуньшэнь не раз водил сына на их представления. Цзибао очень нравился клоун с обезьянкой. Когда сын заболевал, то Ван Чуньшэню не надо было придумывать сыну чего-нибудь вкусненького, достаточно было сводить в цирк, и Цзибао чудесным образом становилось лучше.

– А что это ты сегодня вернулся так рано? Не было заказов? – спросила Цзинь Лань.

– Дороги на Пристань и в Новый город перекрыли, фуцзядяньцев туда не пускают, – ответил Ван Чуньшэнь. – Все из-за чумы.

– Хм, если бы не эти большеносые, то разве чума добралась бы до наших мест? Я только что ходила за солью, говорят, что чуму Ба Инь действительно привез со станции Маньчжурия, но в Маньчжурии-то она откуда взялась? Из российских краев пришла! Они у себя обнаружили, что в одном бараке за пару дней умерло шесть-семь китайцев. Поняв, что дела плохи, они взяли и выгнали всех остальных постояльцев, а барак сожгли. В итоге китайцы бежали назад в Маньчжурию и поселились на одном постоялом дворе, вот так и распространилась чума, – возмущалась несправедливостью Цзинь Лань. – У них там тишь и гладь, а у нас здесь неизвестно, когда успокоится! Боженьке надо пошире глаза открыть и всех этих большеносых извести, подлые они твари, мать их!

– А как это ты выходила, а люди тебя не чурались? И еще с тобой разговаривали да соль продали, как так? – непонимающе спросил Ван Чуньшэнь.

Цзинь Лань указала на свое лицо и, довольная, пояснила:

– Ты разве не знаешь? Фуцзядяньцы давно говорили, что, увидев мое лицо, сам владыка ада Янь-ван испугается, такая женщина никому не нужна. Только ты и отважился, да еще завел со мной Цзибао, ха. А я, я тысячу лет проживу! На самом деле тебе жить со мной куда безопаснее, чем в конюшне, веришь или нет? – Договорив, она загадочно ухмыльнулась.

Ван Чуньшэнь в ее словах услышал и укор, и соблазн, а еще признание о рождении дочери. Мужчина подумал: «Да пусть у тебя в теле сокрыта хоть пилюля бессмертия, я с тобой больше на одном кане спать не буду». Он вернулся в конюшню, разжег печку, настрогал солонины, купленной несколько дней тому назад в новой лавке «Чжэнъянлоу», достал гаоляновую водку, сам наливал, сам пил. Изрядно набравшись, он вспомнил о Чжан Сяоцяне, который еще неизвестно выживет или нет, подумал о Синьковой, что подобна бабочке, испытал бесконечную боль и разрыдался. Черный конь не понимал, из-за чего горюет хозяин, он подошел и вперился в Ван Чуньшэня влажными глазами, тихонько постукивая копытом. Возница взял и крепко пожал это копыто, словно руку.

Нежно-розовый цвет

Как только дошла весть о том, что Ба Инь умер от чумы, Цзи Юнхэ едва не сошел с ума, он не мог найти себе места ни дома, ни на улице. Его мучило кошмарное воспоминание о кровавом плевке Ба Иня на каменном полу. Он заставил жену десять раз промыть пол мыльной водой и все равно не мог успокоиться, – мол, микробы из крови пропитали камень. В итоге он выдрал и выбросил одну плиту. Чтобы найти ей замену, лавочник обошел всех каменщиков, ноги сбил, а так и не смог подобрать точно такую же. Одни отличались по толщине, другие не подходили по цвету; в конце концов, пришлось ему выбрать для пола плиту, подходящую по толщине и размеру, но по цвету более темную. Однако не пролежала новая плита и трех дней, как Цзи Юнхэ раскаялся. Прежний камень было светло-серый, а нынешний – темно-серый: как на него ни посмотри, напоминает черную тучу.

Но не только плита в доме, даже вязы на улице стали колоть глаза Цзи Юнхэ. Он считал, что вязы привлекают воронье и приносят несчастье, потому-то Ба Инь внезапно и помер. Вязы срубить было нельзя, тогда он решил завести пугало, чтобы прогнать воронов. Ради двух пугал Цзи Юнхэ пришлось изрядно помучиться. Камыш у реки давно был погребен под снегом, пришлось идти в сенную лавку, а там солома для корма скоту в основном была порезанной. Только с трех лавок удалось набрать одну охапку. При этом цена на сено по сравнению с прошлогодней поднялась почти вдвое! Цзи Юнхэ спросил о причине, и хозяин лавки пояснил, что летом случилось наводнение, поэтому в низовьях Сунгари вода унесла все скошенное и подсушенное сено. Когда же вода отступила, то свежескошенное сено обложили штрафами под предлогом того, трава на берегу находится в зоне отчуждения КВЖД и ее нельзя косить просто так. В подобных условиях цена на сено не могла не подняться. Волоча на спине солому, Цзи Юнхэ матерился всю дорогу домой. Вязание пугала – это отдельное ремесло, не каждому оно подвластно. Цзи Юнхэ попробовал сделать сам, но после неудачи пришлось ему за шэн[31] проса нанять мастера. Когда соломенных человечков связали, он подставил к вязам лестницу и прочно закрепил на верхушках деревьев пугала с раскинутыми вширь руками.

От злости Цзи Юнхэ готов был плеваться кровью, когда увидел, что вороны при виде пугал ничуть не испугались и ведут себя как прежде, а некоторые даже усаживаются на пугала и превращают их в теплые гнездышки! Мужчина яростно скрежетал зубами и жалел деньги, потраченные на солому, и просо, которым заплатили вязальщику.

Зерновая лавка больше всего привлекает два вида существ: воронов с неба и мышей из земли. Поэтому хозяева зерновых лавок, как и владельцы постоялых дворов, должны держать кошек. Раньше кошки, наловившись ночью мышей, днем могли дремать на кане, а вечером еще и получить от хозяина вкусняшки со стола. Но стоило начаться эпидемии, как Цзи Юнхэ начал бояться не только мышей, но и кошек. Ведь те, поймав мышей, съедали их. На взгляд Цзи Юнхэ, кошачьи когти и рот были столь же опасны, как винтовки со взведенным курком. Он велел Ди Фангуй каждый день купать кошку, не пускать ее на кан и не давать ей приближаться к столу. Кошкины радости разом закончились, что ей, конечно, не понравилось. При этом в разгар зимы еще приходилось каждый день мокнуть в лохани с водой, обида кошки была написана у нее на мордочке. Она морщила носик, плотно сжимала губы, в глазах проступала тоска.

Зерновая лавка у Цзи Юнхэ была построена из дерева. Склад занимал основную часть, а на одном из краев оборудовали жилой угол. В складской части здания потолка не имелось, а в жилой наклеили бумажный. Каждый год перед Праздником весны на бумажный потолок следовало наклеивать новый слой. Для мышей бумажный потолок был что сладкое многослойное печенье. В ночные часы им нравилось проскользнуть поверх потолка и с треском грызть клейстер. В прежние времена по ночам Цзи Юнхэ, услышав наверху колготню мышей, продолжал себе спать, но сейчас малейший мышиный шорох заставлял его сердце холодеть, а пульс – учащаться. Он боялся, что какая-нибудь мышь прогрызет потолок, ненароком кувыркнется прямо ему на лицо и заразит его чумой. Поэтому стоило ему заслышать бег мышей, он вскакивал, хватал метлу и стучал по потолку, чтобы испугать сереньких. Но у мышей сил в избытке, ты их прогоняешь, а через три минуты они являются вновь. При этом Цзи Юнхэ больше не брал с собой кошку, чтобы охраняла спальню, поэтому ночи напролет не мог уснуть. К утру же после бдения глаза у него были красные как у кролика.

Кошка, впав в немилость, перестала замечать мышей и позволяла им сновать где угодно. Радости мышиной не было предела, в праздничном возбуждении они прогрызли на складе пеньковый мешок с гаоляном, исступленно кувыркались в чане с кунжутом, а в ларе с соей устроили себе лежбище. А еще, как будто недовольные отсутствием на складе черного риса, повсюду разбросали свои какашки. Наблюдая бездействие кошки на фоне разнузданного поведения мышей, Цзи Юнхэ засунул ее в птичью клетку, намереваясь пару дней поморить голодом, чтобы та сняла зарок и занялась бы ловлей. Однако на следующее утро Цзи Юнхэ обнаружил, что бамбуковая клетка разломана, а кошки уже и след простыл.