Чхон Мёнгван – Кит (страница 3)

Чхунхи оставила печи и направилась к колонке. Прежде всего ей нужно было утолить жажду. Колонка покрылась ржавчиной, вся высохла, и вряд ли из нее могла политься вода. Кроме того, резиновые прокладки все потрескались, и, кто знает, выполняют ли они еще свою функцию. Она пошла на кухню, вынесла черную от копоти кастрюлю и отправилась искать воду в окрестностях завода. Скоро перед тропинкой, которая вела к железнодорожным путям, обнаружилась маленькая канава. Внизу, где густо разрослась трава, скопилась теплая вода. Она осторожно черпала воду ладонями и сливала в кастрюлю. Территория, на которой стоял завод, изначально была топью. Чтобы осушить ее, матери Чхунхи пришлось засыпать огромное количество гравия и земли. Это было действительно рискованное дело, однако в свое время кирпичный завод отплатил людям за все старания, принеся прибыли в несколько десятков раз больше затрат.

Наполнив кастрюлю до краев, Чхунхи принесла ее к колонке, залила воду внутрь и быстро начала качать рычагом. Однако вода тут же пролилась вниз, и до нее донеслось лишь шипение воздуха. Требовалась емкость большего размера. Обходя окрестности завода в поисках подходящей тары, она неожиданно увидела в зарослях травы железный котел. Это был тот самый котел, что пропал из кухни. Он покрылся ржавчиной, с одной стороны отвалилась ручка, однако он оказался целым, без дыр, и выглядел вполне пригодным, следовало только почистить его.

Когда-то давно мать Чхунхи для мужчин, работавших на заводе, варила в этом котле лапшу в бульоне, а летом – похлебку из собачатины с разными травами и кореньями. Для этого откармливали короткошерстную собаку, держа ее на привязи у тополя. В тот день[1], когда готовилась похлебка, весь завод с самого утра будоражило. В углу двора из кирпичей составляли печку, разжигали огонь, вешали котел, в котором сначала кипятили воду, и тогда чернорабочие весь день жадными глазами поглядывали в сторону импровизированной кухни. Наконец запах похлебки распространялся по всему заводу, и, как только заходило солнце, работяги, смущенно улыбаясь, собирались вокруг котла. Мать Чхунхи, бросая непристойные шуточки, разливала мужчинам в миски густой суп, и они шумно, с аппетитом поедали горячую похлебку, не обращая внимания на стекающий со лба пот. Это было время зажиточной жизни, когда еды хватало всем.

Чхунхи отнесла котел к канаве. Она вычерпала оставшуюся на дне воду, десятки раз понемногу набирая ее в кастрюлю, и только после этого ей удалось наполнить посудину до краев. Чхунхи заметила в траве подозрительное шевеление. Чтобы удостовериться, не показалось ли ей, она раздвинула разросшуюся зелень и увидела крупного ужа, который полз к канаве. Она ловко поймала змею за хвост и со всего маху ударила об землю. Легкая судорога прошлась по змее, и она вытянулась на траве. Оставив ее на месте, Чхунхи обхватила котел обеими руками и с усилием подняла. Ноги подогнулись, и она зашаталась. Расстояние от канавы до колонки было небольшим, но от долгого голодания сил у нее почти не осталось. Эта ноша оказалась бы тяжелой даже для двух крепких парней, ведь только сам котел весил около шестидесяти килограммов, а тут еще он доверху был заполнен водой.

Чхунхи несколько раз пришлось опускать котел на землю и отдыхать, иначе она не донесла бы его до цели. Налив в отверстие колонки воды до края, опять схватила рычаг и начала качать. Однако вода исчезла в глубине, а сквозь трещины старых прокладок раздавалось лишь шипение воздуха. И только когда колонка выпила почти всю воду из котла и уставшая Чхунхи уже хотела бросить свою затею, вдруг появилось какое-то новое ощущение. Руки, качавшие насос, напряглись, и вскоре вслед за первыми ржавыми струйками из скважины рванул поток холодной воды. Она припала губами к носику колонки и долго утоляла жажду. Жидкость через пищевод пробежала в желудок, и живительная влага, как электрический ток, проникла во все части тела. Она немного посидела, успокаивая дыхание, а затем встала и начала снимать с себя единственную одежду – тюремную робу.

Под жарким летним солнцем Чхунхи обнажила свое большое, как у буйвола, тело. Это тело, за которое надзиратели в тюрьме прозвали ее Беркширом, несмотря на длительный голод, по-прежнему весило сто двадцать килограммов. Однако жирные складки на раздавшихся бедрах и животе, как это обычно бывает у толстых женщин, отсутствовали. Накачанные долгим физическим трудом руки, широкие, как у мужчин-спортсменов, плечи и загоревшая дочерна кожа придавали ей еще больше мужественности. При росте не ниже ста восьмидесяти сантиметров мощное тело подпирали ноги – толстые и крепкие, как стволы дуба. Поистине, вид был внушительный. Возраст Чхунхи перевалил уже за вторую половину третьего десятка, однако ее груди, не испытавшие не только материнства, но даже беременности, по-прежнему оставались гладкими, а в центре широких, с ладонь, округлостей торчали твердые соски.

Она набрала в котел воды и, зачерпнув полную кастрюлю, окатила разгоряченное тело. Холодная вода, добытая из-под земли, коснулась кожи, и плоть, изнывавшая от жары, от испуга встрепенулась, проснулась, и неожиданно стон вырвался из ее груди.

Чхунхи принялась мыться. Она терла и терла тело, главное действующее лицо своей трагической судьбы, никем и никогда не любимое. Эта оболочка, словно ниспосланная небесами в наказание, держала девушку в плену и всю жизнь вела за собой, пока не прошла длинный-длинный путь и не привела ее сюда – на кирпичный завод. Солнце сожгло кожу, местами проглядывали синяки и раны, однако она еще сохраняла свою упругость. Чхунхи, словно в интимном ритуале, нежно и заботливо, настойчиво и основательно вымыла каждую часть своего тела. Скатывая с себя грязь, она вспоминала лицо отчима Муна. Давным-давно, когда вес Чхунхи уже приближался к ста килограммам, он мыл ее перед колонкой и приговаривал:

– Чхунхи, вот этими толстыми ногами ты можешь месить глину крепче, чем кто-либо другой, а вот этими большими руками – переносить больше кирпичей, чем кто-либо другой, и это все, так и знай, – твое счастье.

Мун, научивший ее обжигать кирпичи, незаметно для всех стал потихоньку слепнуть и окончил свою жизнь в совершенном одиночестве и глубокой печали. Грудь Чхунхи вдруг как будто сдавило, и растирающие тело руки на секунду замерли. Но она не плакала.

Завершив «баню», на которую ушло много времени, она взялась за одежду, сброшенную рядом, тщательно постирала ее и разложила на траве.

Из далекого ущелья повеяло холодом. Закрыв глаза, она оценила силу ветра, что пронесся, облизав ее большое обнаженное тело. Давно она не испытывала такого ощущения свежести. Благодаря чистой воде ее обостренные с рождения органы чувств пробудились, и она смогла различить, что вобрал в себя пролетевший над полем ветерок: холодную и влажную атмосферу ущелья, запах енотовидной собаки, спящей в укромном месте в расщелине скалы, и все ароматы диких трав. На нее снизошел покой от осознания того, что она наконец пришла именно туда, куда следовало, и давно сковывавшее ее напряжение потихоньку стало спадать.

Через некоторое время на Чхунхи, сидящую у колонки и успокаивающую дыхание, напало забытое чувство голода. Она направилась к канаве, где черпала воду, и вернулась с недавно пойманным ужом. Эта довольно крупная змея, толстая, длиной более трех футов, была еще жива и обвивала ее руку. Чхунхи зубами перекусила шею гада и стянула с него кожу; обнажилось плотное белое мясо. В желудке змеи не успели перевариться лягушка и какое-то насекомое с крыльями. Прополоскав добычу в воде и отмыв ее от крови, Чхунхи намотала на одну руку хвост змеи и, начав с самой головы, принялась поедать ее сырой. Она отдирала зубами кусок, тщательно жевала, и рот наполнялся приятным вкусом мяса хорошей жирности. Заглатывая мясной сок, она выплевывала пережеванные кости. Вот так за один прием Чхунхи спокойно съела всю змею. И лягушку, вынутую из нее, прополоскала в воде и тоже отправила в рот.

Стоило в желудок, долгое время пустовавший, попасть белковой пище, как скоро он стал отторгать съеденное, и к горлу подступила рвота. Не считая куска тофу[2], полученного у тюремных ворот от какой-то старухи, это был первый прием пищи за девять дней, поэтому неудивительно, что организм так тяжело отреагировал. Она зажала нос и насильно заставила себя глотать извергаемую нутром пищу. С трудом успокоив желудок, прополоскала рот холодной водой, встала и натянула на себя еще не высохшую робу. Разодранные и обтрепанные части штанин она оторвала совсем. Чхунхи какое-то время бессмысленным взглядом осматривала завод, затем потихоньку двинулась к домику. Бродивший у печей хорек испугался при виде нее и убежал в заросли травы, а резвившаяся над мелколепестником стрекоза затрепетала крылышками, уступая ей дорогу.

На завод вернулся хозяин.

Феномен

Начало этому длинному рассказу положила старуха, державшая столовую в Пхёндэ. Она умерла еще до рождения Чхунхи, и, поскольку разделяло их большое расстояние, о существовании друг друга они не подозревали. Трудно сказать, можно ли всю эту историю представить как драму о мести. И на вопрос, удалось ли старухе действительно насладиться своей местью, никому не дано ответить. Те, кто помнил о ее проклятии, уже покинули этот мир, ведь действия этой драмы разворачивались давно, в так называемую седую старину, когда в Пхёндэ появился первый поезд.