Чернов Дмитрий – 796 ударов в минуту. Корень (страница 9)
Москва посмотрела в толпу, нашла глазами Оливера.
— Суд окончен, — сказала она.
Оливер догнал её у выхода с площади.
— Ты могла дать больше, — сказал он.
— Могла, — согласилась Москва, не останавливаясь. — Но тогда следующий судья даст ещё больше. А потом мы вернёмся к смертной казни, как при Правлении.
— Двадцать лет — это много, — сказал Оливер.
— Он убил сотни детей, — ответила Москва. — Двадцать лет — это милосердие.
— Милосердие?
— Он жив, — Москва остановилась, повернулась к Оливеру. — Его жертвы — нет. Это милосердие.
Оливер молчал.
— Ты не согласен? — спросила Москва.
— Не знаю, — ответил Оливер. — Я просто чувствую, что это неправильно.
— Что именно?
— То, что мы судим, — сказал Оливер. — Не за то, что он сделал. А за то, кто он.
— Он — убийца, — сказала Москва.
— Он — человек, который боялся, — ответил Оливер. — Как и мы все.
Они смотрели друг на друга долго, тяжело.
— Ты слишком добр, Оливер, — сказала Москва. — Это твоя сила и твоя слабость.
Она повернулась и ушла.
Оливер остался один на пустой площади.
Ветер доносил запах гари и голода.
ГЛАВА 8. Трещина
Оливер пришёл к Москве в тот же вечер.
Она жила в бывшей казарме Корректоров — комнатушке с голыми стенами, железной кроватью и столом, заваленным бумагами. Ни картин, ни проекций, ни даже цветка на подоконнике. Только функциональность. Только работа.
— Ты редко приходишь, — сказала Москва, не поднимая головы от документов. — Что случилось?
— Мне нужно поговорить, — ответил Оливер, садясь на единственный стул.
— О чём?
— О суде. О Белове. О том, куда мы движемся.
Москва отложила бумаги, посмотрела на него.
— Мы движемся к порядку, — сказала она. — Медленно, трудно, но движемся.
— К порядку? — переспросил Оливер. — Или к мести?
— Не путай, — Москва нахмурилась. — Месть — это когда я лично сворачиваю шею тому, кто убил моих друзей. Порядок — это когда я отдаю его в руки суда.
— А суд приговаривает к двадцати годам лагерей, — сказал Оливер. — За сотни убитых детей.
— Ты считаешь, что мало?
— Я считаю, что это не моё дело — считать, — ответил Оливер. — И не твоё. И не судей. Это дело закона.
— Закона, которого у нас нет, — напомнила Москва.
— Поэтому мы должны его написать, — сказал Оливер. — Прежде чем судить. А не наоборот.
Москва встала, прошлась по комнате.
— Ты предлагаешь отпустить всех, кто служил Правлению? — спросила она. — Пока мы будем писать законы?
— Я предлагаю не судить их в спешке, — ответил Оливер. — Посадить под домашний арест. Проверить каждого. А потом…
— А потом пройдут годы, — перебила Москва. — Люди ждут справедливости сейчас. Не через год. Не через десять лет. Сейчас.
— А если справедливость, которую мы дадим сейчас, окажется несправедливостью? — спросил Оливер.
Москва остановилась.
— Ты слишком много думаешь, — сказала она. — Это мешает тебе действовать.
— А ты слишком мало думаешь, — ответил Оливер. — Это мешает тебе видеть последствия.
Они смотрели друг на друга, и в воздухе повисло напряжение, которого не было даже в самые тяжёлые дни войны.
— Ты изменился, — сказала Москва. — Раньше ты был мягче.
— А ты была жёстче, — ответил Оливер. — Раньше ты говорила, что свобода важнее порядка.
— Порядок — это основа свободы, — сказала Москва. — Без порядка свобода превращается в хаос.
— А без свободы порядок превращается в тюрьму, — ответил Оливер.
Они замолчали.
— Ты идёшь в «Пепельный горизонт»? — спросила Москва.
— Да, — ответил Оливер. — Завтра.
— Я не могу тебя отпустить, — сказала Москва. — Ты нужен здесь.
— Я нужен там, — ответил Оливер. — Люди голодны. Если мы не найдём еду, Город взорвётся. И никакой порядок не поможет.
— Ты не единственный, кто может пойти.
— Я единственный, кто знает эти шахты, — сказал Оливер. — И кто не боится.
— Ты боишься, — поправила Москва. — Ты просто умеешь прятать страх.
Оливер встал.
— Я ухожу на рассвете, — сказал он. — Хочешь — благослови. Не хочешь — не надо.
Он направился к двери.
— Оливер, — окликнула Москва. — Будь осторожен.
Он обернулся.
— Я всегда осторожен, — ответил он. — Это ты безрассудна.
Он вышел.