Чернов Дмитрий – 796 ударов в минуту. Корень (страница 1)

Чернов Дмитрий

796 ударов в минуту. Корень

КНИГА 2. КОРЕНЬ

ГЛАВА 1. Новое Утро

Сирена не завыла.

Оливер стоял у окна своей новой комнаты — маленькой, но светлой, с видом на площадь, где когда-то возвышался старый Постамент. Ждал. Привычка, въевшаяся в кровь за десять лет: в шесть утра Город просыпается под вой, и если ты не проснулся сам — тебя разбудят.

Но сирена молчала.

Только птицы. Оливер не знал, откуда они взялись в Городе — может быть, всегда были здесь, просто их крики заглушали генераторы. Может быть, прилетели из-за Стены, когда её начали разбирать. А может быть, их никто не слышал раньше, потому что боялся слушать.

— Не привыкну, — сказал он вслух.

— К чему? — раздался голос Лиса из-за спины.

Оливер обернулся. Лис сидел на подоконнике — забрался с ногами, как в детстве, хотя детства у него не было. В руках — кружка с дымящимся чаем.

— К тишине, — ответил Оливер.

— Привыкнешь, — Лис отхлебнул, поморщился — чай был слишком горячим. — Или не привыкнешь. Но сирены больше не будет. Это точно.

— Откуда знаешь?

— Я сам её отключил, — сказал Лис. — Вчера. Вместе с Амадеем. Перерезал кабели, вытащил динамики, залил бетоном распределительный щит. Сирена умерла. Я был свидетелем.

Оливер усмехнулся.

— Ты ей памятник не заказал?

— Не смешно, — Лис спрыгнул с подоконника. — Эта штука будила меня двадцать лет. Я имел право на маленькую месть.

Они помолчали. За окном Город просыпался — без сирены, без паники, без привычного страха. Люди выходили из домов, щурились на солнце (настоящее солнце, которое больше не заслонял смог), переговаривались тихими, ещё сонными голосами.

— Красиво, — сказал Оливер.

— Непривычно, — поправил Лис.

— Это одно и то же.

Они вышли на улицу вместе.

Шахтерск изменился. Не так сильно, как хотелось бы, но достаточно, чтобы заметить. Улицы стали чище — кто-то вымел мусор, кто-то убрал ржавые контейнеры, кто-то закрасил старые лозунги Правления. На стенах домов появились граффити — не те, что раньше, нацарапанные в темноте острым гвоздём, а яркие, цветные, живые.

Оливер увидел проекцию. Маленькая девочка пускала мыльные пузыри. Пузыри переливались на солнце, лопались, и на их месте возникали новые. Проекция была слабой, неуверенной — явно работа ученика. Но она была.

— Кто это сделал? — спросил Оливер.

— Не знаю, — ответил Лис. — Дети. Вчера, кажется. Москва сказала, что теперь можно.

— Можно?

— Ну, — Лис замялся. — Не то чтобы официально разрешили. Просто никто не запрещает.

Оливер остановился, посмотрел на проекцию. Девочка с пузырями улыбалась — и в этой улыбке было что-то, чего он не видел на лицах взрослых.

Свобода.

Не та, о которой говорят в речах. Не та, которую обещают победители. Простая, детская, естественная.

— Мне нужно в школу, — сказал Оливер. — Сегодня первый урок.

— Я провожу, — ответил Лис.

Они пошли дальше.

Школа Воображения располагалась в здании бывшего Инженерного Корпуса — того самого, которое не взорвалось, которое уцелело после уничтожения «Сердцевины». Москва выделила три этажа и подвал. Лис помог с ремонтом. Амадей принёс старые «Ундервуды» — двенадцать штук, собранных из обломков, выменянных у старьёвщиков, откопанных в руинах.

У входа Оливера ждал неожиданный гость.

Старик с тростью — тот самый, из Заброшенного парка, который заслонил его от Теодора на площади. Дед. Так он просил себя называть.

— Здравствуй, герой, — сказал Дед.

— Здравствуйте, — ответил Оливер. — Я не герой.

— Знаю, — Дед кивнул. — Герои никогда не чувствуют себя героями. Это чувствуют другие.

— Вы пришли на урок?

— Нет, — Дед покачал головой. — Я пришёл просить.

— О чём?

— О моём внуке, — Дед вздохнул. — Его зовут Тим. Ему семь лет. Он не разговаривает. После того, как его мать увели Корректоры… он замолчал. Год молчит.

— Его мать вернулась, — сказал Оливер. — Я видел её на площади.

— Вернулась, — согласился Дед. — Но сын — нет. Он остался там, в том дне. Я думаю… может быть, ты сможешь помочь. Твои уроки. Твои проекции.

Оливер посмотрел на здание школы, потом на Деда.

— Приводите его, — сказал он. — Завтра.

— Спасибо, — Дед поклонился — низко, по-старинному. — Спасибо.

Он развернулся и медленно пошёл прочь, опираясь на трость.

Лис смотрел ему вслед.

— Ты знаешь, кто это? — спросил он.

— Дед, — ответил Оливер.

— Он был главным инженером Правления, — сказал Лис. — Тридцать лет назад. Строил Постамент. Потом его уволили, когда отказался работать над «Глушителями».

Оливер посмотрел на удаляющуюся фигуру.

— Почему ты мне не сказал?

— А зачем? — Лис пожал плечами. — Он сам должен был решить, когда рассказать.

Они вошли в школу.

Класс был готов.

Двенадцать столов, на каждом — «Ундервуд» или «Скетчер». На стенах — проекции, которые Оливер создал вчера. Океан. Небо. Бумажный журавлик.

Он подошёл к своему столу, положил руки на клавиши.

«Ундервуд» был старым — тем самым, который достался от отца. Потрёпанный, видавший виды, с буквой «ё», которая западала, и пробелом, который иногда залипал. Но он работал.

Оливер закрыл глаза.

Он думал об отце, который спал сейчас в своей новой комнате — маленькой, тесной, но уютной. О Лuce, который остался стоять у входа, прислонившись плечом к стене. О Москве, которая с утра уже была в Совете — спорила, доказывала, требовала.

О детях, которые придут сегодня.