Челси Ярбро – Служитель египетских богов (страница 68)

Ты пишешь, что молодой английский исследователь Уилкинсон вызвался снять серию копий с интересующих тебя изображений, — буду рад их увидеть. Особенно если он и вправду дотошен: мы тогда многое уточним.

Еще ты спрашиваешь, почему головы фигур на фресках, папирусах и барельефах всегда изображены в профиль, и сообщаешь, что до сих пор не нашла ни одного исключения из этого правила. Могу тебя заверить, что так будет и впредь. Нанесение обеих сторон лица на плоскость приравнивалось к узурпации божественных прав, и любого художника, рискнувшего это проделать, забивали камнями за святотатство, а работы преступника уничтожались, чтобы, умилостивить раздраженных богов. Впрочем, такие пассажи случались не часто, ведь на подобное неслыханное деяние мог отважиться разве что сумасшедший. Так что каким бы стилистическим изменениям ни подвергалась настенная живопись Древнего Египта, эта традиция неукоснительно соблюдалось — настолько незыблемой была в ту эпоху власть религии и жрецов.

В тексте, который ты мне прислала, речь идет о Шошенке — фараоне, основавшем ливийскую династию. Он восстановил Карнак, усилил старые крепости и построил множество новых, ибо захват трона силой предполагал, что на него могут посягнуть и другие завоеватели. Это был одаренный, но безжалостный человек, стремившийся к неограниченной власти и потому назначивший своего сына верховным жрецом храма Амона-Ра. Его последователи вели себя точно так же, лишь на короткое (век, не долее) время возвращая иллюзию процветания Черной Земле. К той поре, когда на египетский трон взошел Шошенк III, страна пирамид была поделена вновь, а я (за полвека до того, как Осоркон IV назначил свою дочь Шепен Уепет верховной жрицей Амона-Ра) сделался наконец жрецом Имхотепа и, постепенно продвигаясь по иерархической лестнице, вплотную приблизился к ее высшей ступени».

Всю ночь Батхату Сотхос упорно цеплялся за жизнь. Став верховным жрецом Имхотепа, он, чтобы сохранить храм, всеми правдами и неправдами пытался добиться благосклонности фараона. И его усилия были вознаграждены, ибо правитель в конце концов выделил средства на перестройку обоих дворов Дома Жизни. Теперь Батхату Сотхос умирал, и жрецы, его окружавшие, опасались за свое будущее.

— Новые стены восславляют самого Неферкаре, — пробормотал на исходе ночи верховный жрец, — а вовсе не Имхотепа.

— Но Имхотепа это ничуть не порочит, — возразил преемник Батхату Сотхоса Санх Жерман.

— Это порочит его служителей, чьи слова теперь мало что значат, — сказал умирающий. — Сознание этого отравляет меня. — Подслеповато моргая, он обвел взглядом жрецов. — Наши свитки гласят, что Дом Жизни знавал времена, когда мы не зависели от милости иноземцев, решающих, даровать ли нам место под солнцем. — Последние слова верховный жрец произнес едва слышно и захрипел.

Нексумет Атео, жрец девятнадцати лет, осенил себя жестом, отгоняющим духов старости и болезней.

— Но фараон благоволит к нам. — Он взглянул на Санх Жермана, ожидая поддержки, однако тот промолчал.

Верховный жрец слабо махнул рукой, потом через силу выдохнул:

— Не благоволит. Презирает.

— Тихо, — сказал Санх Жерман, кладя руку на лоб умирающего. — Побереги силы.

— Зачем? — последовал вопрос.

Санх Жерман ничего не ответил и, подозвав знаком слугу, прошептал ему на ухо:

— Принеси халцедоновый сосуд. Тот, что закрыт яшмовой пробкой.

— Да, господин, — кивнул Аумтехотеп, бесшумно и быстро покидая святилище.

— Почему не звучат песнопения? — вопросил Уекуре Удмес вечно всем недовольный. Он любил пышные церемонии, а два его брата занимали посты при дворе, что позволяло ему держаться высокомерно. — Это никуда не годится.

— Это… моя просьба Это я велел всем молчать, — тихо произнес Батхату Сотхос. — Мне нужен покой.

— Покой, — презрительно фыркнул Уекуре Удмес, принимаясь расхаживать по святилищу. — О каком покое может идти речь, когда мы не соблюдаем традиций? Где подносы, заваленные дарами? Где благозвучные восхваления нашего бога? Где ритуальные торжества? — Он раздраженно взглянул на соседей. — Мы прозябаем, и это никого не волнует. Наш верховный жрец при смерти, а фараон даже не счел нужным прислать к нам ни плакальщиков, ни гонцов. Неужели никто не видит, что происходит?

— Помолчи, Уекуре Удмес, — уронил Санх Жерман, даже не повернув головы.

— Ты пока не верховный жрец, чужестранец, и я не собираюсь повиноваться тебе. — Жрец гулко затопал сандалиями по гранитному полу, выражая свой гнев. — Эй вы! Неужели вы согласитесь, чтобы здесь заправлял чужеземец?

— Они уже согласились, — прошептал Батхату Сотхос, а Нексумет Атео попытался выразить мнение остальных.

— Санх Жерман пробыл здесь дольше любого из нас. Мой дед рассказывал, что видел его, когда был мальчишкой. Судя по записям, он появился тут очень давно, и нам повезло, что такой человек будет главенствовать в храме. — Юноша уставился в пол, смущенный собственным выступлением, которое, впрочем, не заставило замолчать Уекуре Удмеса.

— В древних записях упоминается о неком чужеземном рабе, ухаживающем за умирающими. Санх Жерман тоже чужеземец и тоже ухаживает за умирающими — но тот ли он человек? — Жрец скептически оглядел окружающих. — Описание совпадает, но кто поручится, что в него не внесли изменения?

— А ты когда-нибудь слышал, чтобы жрецы Имхотепа переделывали свои записи? — тихо спросил Санх Жерман, обкладывая лицо умирающего прохладным компрессом. По дыханию старика было ясно, что бдение служителей Имхотепа подходит к концу.

— В летописи говорится, что у того раба были шрамы, — не отступал от своего Уекуре Удмес. — Широкие безобразные шрамы.

— Не сомневаюсь, что ты провел кропотливое изучение свитков, — сказал Санх Жерман, по-прежнему пристально глядя на лежащего перед ним старика.

— От нижних ребер до основания таза, — добавил Уекуре Удмес.

Санх Жерман невольно вздрогнул. С тех пор как ему вспороли живот, прошло более тысячи лет, но он прекрасно все помнил.

— У тебя ведь есть шрамы, Санх Жерман? — вскинулся Нексумет Атео. — Точно такие же, правда?

— Да, — подтвердил Санх Жерман.

Он положил ладонь на грудь умирающего и, ощутив, что та вздымается все слабее, кивком головы показал на свиток, лежавший у подножия статуи Имхотепа.

— Думаю, Пама Йохут, ты можешь начать чтение.

Пама Йохут безмолвно склонился и развернул папирус с обрядовыми молитвами.

— «Каждый день завершается по воле богов, — забубнил он нараспев, — как и все завершается по их желанию, приходя к предначертанному концу. Для тех, кто послушен воле богов, этот конец является частью начала, гранью дарованного им драгоценного камня. Все деяния человеческие известны богам. Ни один наш поступок не предается забвению…»

— Санх Жерман, — пробормотал верховный жрец.

— Да, великий учитель.

— «…Хотя Ба и Ка приходят на суд к Осирису еще до того, как Маат, Тот и Анубис».

— Не отступайся от нашего дела. И никого не слушай. — Батхату Сотхос говорил так тихо, что голос его походил на шелест высохшего тростника.

— Не отступлюсь, — пообещал Санх Жерман.

— «…Когда наступает покой», — завершил чтение Пама Йохут. Он замолчал и лишь тогда, когда преемник усопшего отошел от скорбного ложа, позволил свитку свернуться.

«К концу церемонии посвящения я поймал себя на том, что пытаюсь представить, как повели бы себя Мерезеб и Сехетптенх, оказавшись свидетелями моего возвышения. Мне и теперь несколько стыдно за чувство, которое я тогда испытал. Путь от раба до верховного жреца Имхотепа занял у меня восемь столетий, то есть чуть более половины прожитой мной к тому времени жизни. Дорога была достаточно длинной, и это в какой-то мере оправдывает восторг, охвативший меня. Во всяком случае, я стараюсь так думать».

К шестидесяти девяти годам Нексумет Атео стал седым и потерял половину зубов. Теперь он щурился, читая старинные тексты и ощущая в распухших суставах привычную боль. На свиток пятивековой давности легла чья-то тень.

— Санх Жерман, — произнес скрипучим голосом старец.

— Нексумет Атео, — в свою очередь приветствовал его верховный жрец. — Я собираюсь выйти во двор Дома Жизни и осмотреть вновь прибывших больных. Не хочешь пойти со мной?

Старик понимал, что приглашение иерарха — честь, которой удостаиваются очень немногие служители Имхотепа, но все же он колебался. Вид умирающих и палящее солнце отнюдь не манили его.

— Совсем скоро я сам испытаю, что значит оказаться на дворе Дома Жизни, верховный жрец. Если я откажусь, то вовсе не из пренебрежения к твоему великодушному предложению.

— Я никогда бы так не подумал, — с легкой улыбкой сказал Санх Жерман. — И не хочу ни к чему принуждать тебя, старый друг.

— Старый — да. Теперь это главное мое качество: старый. — Жрец показал на свиток. — Этим записям пять веков, они сделаны рукой верховного жреца Имхотепа Аменсиса, и часть их посвящена тебе, Санх Жерман, хотя вторая половина твоего имени там не упоминается. Но это все-таки ты.

— Ты уверен? — спросил чужеземец и раб, сделавшийся главным лицом в Доме Жизни.

— Насколько можно быть уверенным в чем-то немыслимом, — ответил Нексумет Атео. — Я вспоминал, что о тебе говорил Батхату Сотхос. Я тогда был очень молод. Но считается, что с возрастом нам открывается большее. Так ли это, верховный жрец?