Челси Ярбро – Служитель египетских богов (страница 70)

Когда Анхнес Неферибре было около сорока, над Домом Жизни разразилась гроза. Прошла молва, будто жрецы Имхотепа приторговывают колдовскими зельями. Поначалу эти слухи вызывали лишь легкое раздражение, затем они разрослись и стали опасными. В конце концов Анхнес Неферибре призвала меня к себе с повелением указать на виновных в столь черных деяниях».

Божественная служительница Амона с каменным, недвижным лицом и в огромном причудливом парике восседала на пышном подобии трона. Верховный жрец Имхотепа почтительно поприветствовал наместницу фараона, и та кивком головы показала, где ему встать.

— С чем ты пришел ко мне, Санх Жерман? — Анхнес Неферибре намеренно обратилась к вошедшему по имени, как бы напоминая ему о его личной ответственности за каждое произнесенное слово.

— Я говорил со многими, божественная, и пока не знаю, кто бы из наших жрецов мог сделать то, в чем их обвиняют.

— Это не ответ, Санх Жерман. — В руке наместницы посверкивал маленький цеп, она им поигрывала, чтобы унять раздражение. — Люди боятся прикасаться к еде и питью, ибо твои помощники наводнили весь город смертоносными зельями.

— Это не так, божественная.

— Нет, так, — возразила верховная жрица. — Все знают об этом. Твои жрецы преступили границы дозволенного, и все потому, что ты не способен держать их в узде. — Она злобно сверкнула глазами.

— Как чужеземец? — спросил Санх Жерман, понимая что его подстрекают на выпад. — Резонное заключение, особенно если верить всем клеветническим измышлениям.

Анхнес Неферибре встала, гордо вытянув шею, отчего парик ее дрогнул.

— Послушай меня, Санх Жерман, зло нужно искоренить.

— Обратись с этим не ко мне, божественная, а к фараону или к тому, кто стоит выше всех. — Тон врачевателя был уважительным, но что-то в его облике раздражало ее.

— Ты родился не здесь, и все же тебе было позволено подняться до сана верховного жреца Имхотепа Храм, куда стекаются все недужные, может прекрасно служить рассадником средств, подрывающих мощь чуждой кому-то страны. — Она прищелкнула миниатюрным цепом.

Санх Жерман поклонился.

— Это верно, я не рожден в этой стране, — с достоинством сказал он, — но моего народа давно нет на свете. Я — последний его представитель, и Черная Земля дала мне приют. Подумай, божественная, зачем бы я стал вредить сам себе, кусая пригревшую меня длань?

— Говоришь ты складно, — заметила Анхнес Неферибре, сверля его огромными, подведенными тушью глазами. — Меня предупреждали, что с тобой надо держаться настороже.

— Почему же, божественная? — с искренним изумлением спросил Санх Жерман. — Я не покидаю пределов храма и не делаю того, что не подобает жрецам Имхотепа. Тот, кто ищет у нас помощи, получает ее. — Он приложил ладонь к нагрудному знаку в виде затемненного солнечного диска.

— Да, ты непрост. — Наместница покинула тронное возвышение — маленькая худощавая женщина с обострившимся, но некогда хорошеньким личиком.

Сделав два шага она сказала:

— А еще поговаривают, что ты играешь на арфе.

Санх Жерман сморгнул.

— Да.

— Но это женское занятие, — сказала Анхнес Неферибре.

— Так было не всегда, — осторожно сказал Санх Жерман. Он мог бы добавить, что еще три века назад женщинам позволялось играть только на флейте, а все остальные музыкальные инструменты для них были запретны.

— Надо же! Чужеземец, который играет на арфе, — рассмеялась наместница. Ее примеру последовали все жрецы и придворные свиты, а их повелительница, сверкая глазами, рассматривала стоящего перед ней человека, словно пытаясь нащупать в нем слабину. — Откуда у тебя шрамы, верховный жрец?

— Старые раны, — уронил Санх Жерман.

— Я не терплю дерзостей, — отрезала Анхнес Неферибре.

— Я и не думал дерзить, — поспешил, спохватившись, заверить ее Санх Жерман. В душе его начинало расти беспокойство.

Анхнес Неферибре еще раз шагнула к нему, потом повернулась спиной.

— Ты не убедил меня в том, что твои жрецы невиновны. Тебе ведь в любом случае положено их защищать. Сомневаюсь также, что ты способен расследовать это дело. — Она вскинула руку, слегка пощелкивая цепом. — Я пока не стану тебя судить, но пошлю в твой храм своих наблюдателей. И ты не посмеешь мне возразить.

— Как пожелаешь, божественная. — Верховный жрец Имхотепа склонился в глубоком поклоне, чтобы скрыть прилив ярости, охватившей все его существо.

— Вот именно, — согласилась наместница. — Все будет как я пожелаю.

«Так в Доме Жизни появились люди из храма Амона. В последующие два года их сменяли четырежды, и каждый новый соглядатай божественной жрицы сеял вокруг себя больше раздора, чем предыдущий. Никакие мои ручательства во время редких аудиенций не могли убедить Анхнес Неферибре отменить свой приказ. Она пребывала в уверенности, что корень зла находится в нашем храме, и, чтобы всем это доказать, была, похоже, готова сама насадить его, что в конце концов и случилось. Атмосфера подозрительности в Доме Жизни сгущалась, нервируя наших жрецов, и некоторые из них решили воспользоваться возможностью половить рыбку в мутной воде, занявшись именно тем, в чем нас и обвиняли. Поначалу я еще мог своевластно справляться с нарушителями данного Имхотепу обета, но потом это стало практически невозможным, ибо зло ширилось, а преступники научились действовать скрытно. Не знаю, когда созрел заговор, но знаю, что он был неизбежен. Группа жрецов, недовольных тем, что творится в храмовой жизни, решила избавиться от меня в надежде, что новый верховный жрец найдет подход к наместнице фараона. Наверное, мне следует неустанно благодарить всех забытых богов за то, что эти люди вооружились одними ножами».

Денин Махнипи первым вошел в личные покои верховного жреца Имхотепа, держа перед собой нож так, словно тот был факелом, освещавшим ему путь.

Удостоверившись, что там никого нет, главарь заговорщиков дал знак сообщникам, притаившимся в коридоре.

— Живее, — прошипел он, поспешно закрывая дверь.

— Где чужеземец? — прошептал Уанкет Амфис, озираясь по сторонам. Он, как и его сотоварищи, был здесь впервые, и к охватившему его нервному возбуждению примешивалось любопытство.

— Во дворе, — пробормотал Кафуе Джехулот. — Как и во все вечера. — Жрец уставился на полки с множеством баночек и пузырьков. — Нужно немало времени, чтобы приготовить такую прорву лекарств. Когда это он успевает?

— По ночам, пока ты дрыхнешь, — грубо оборвал его Уанкет Амфис. — Нам следует где-то… укрыться. — Слово «спрятаться» было им забраковано, как относящееся к лексике трусов.

— Да, — сказал Кафуе Джехулот, оглядывая комнату в поисках подходящего места. — Где его слуга?

— На базаре. Я видел, как он уходил. — Денин Махнипи кивнул в сторону двери, ведущей в спальню: — Может быть, скроемся там?

— А что, если он вернется нескоро? — спросил Кафуе Джехулот, с каждой секундой терявший остатки решимости. — Что, если он не…

— Он непременно придет, ему надо переодеться, — стал терпеливо втолковывать ему Денин Махнипи. — Он годами не меняет привычек.

— Если надо, мы подождем, — проворчал Мосахтве Хианис, единственный из четверки жрец, могущий помериться ростом с тем, кого они стерегли.

— Идемте в спальню, — решил Денин Махнипи. — Держите ножи наготове, а языки за зубами.

— А вдруг он поймет, что мы там? — проскулил Кафуе Джехулот, от волнения заикаясь. — Что, если он кликнет рабов и нас схватят?

— Не схватят, — отрезал вожак. Он отворил дверь и на секунду замер, поразившись скромности убранства маленькой спаленки. Узкое ложе на сундуке, несколько масляных ламп, один-единственный стол и полка с папирусами. Ни золота, ни украшений, ни пышности, говорящей о сане ее обитателя.

— Жрецы нас поддержат, — решительно заявил Мосахтве Хианис.

— Тише, — остерег его Денин Махнипи, услышавший в коридоре какой-то звук. — Приготовьтесь.

Все четверо смолкли и сжали ножи, сверля взглядами дверь.

Войдя в свои покои, Санх Жерман замер, слегка склонив голову набок, затем нерешительно стянул с копны темных волос черную шапочку и хотел было отбросить ее, но снова почуял что-то неладное и застыл, прислушиваясь к тишине.

На пороге спальни, едва переставляя негнущиеся ноги, появился Уанкет Амфис. Нож он держал за спиной.

— Прошу прощения, верховный жрец, — пролепетал, опустив голову, заговорщик. — Мне… захотелось узнать… я… не намеревался… — Он не мог связать и двух слов.

— Ты о чем? — спросил Санх Жерман, когда Уанкет Амфис умолк.

— Ни о чем… — Голос ночного гостя был раболепен, но Санх Жерман насторожился.

— Ты один? — быстро спросил он.

— Нет, — обретая решимость, выдавил из себя Уанкет Амфис. — Нет, а ты виноват. — В тот же миг он взмахнул рукой и глубоко вонзил нож в бок того, перед кем так заискивал еще секунду назад. Это послужило сигналом для остальных, и они выскочили из спальни.

Санх Жермана, не получавшего серьезных ранений около тысячи лет, больше удивила боль, чем само нападение. Он зашатался, упал на колени и, когда ножи заговорщиков впились в него, ощутил, что его руки сделались липкими. Жрецы повалили своего недавнего повелителя на пол, непрерывно тыча ножами в обмякшее тело.

— Перережьте ему горло, — задыхаясь, прохрипел Мосахтве Хианис. — Так будет наверняка.

Сквозь гулкое хлюпанье, заложившее слух, Санх Жерман услышал приказ и почувствовал, как к его шее тянутся чьи-то руки. Он, уворачиваясь, поджался, потом распрямился и обратным движением локтя нанес такой сильный удар, что Кафуе Джехулот врезался в стену, задев хребтом ребро полки. Закатив глаза, заговорщик сполз на пол, на него посыпались банки и пузырьки.