ЧБУ – Президент планеты (страница 46)

На шестую ночь четверо человек во главе с Валидом ворвались в камеру к Андресу и вытащили его во двор. Там уже ждали другие люди в зелёном. К этому моменту сознание Андреса начинало отключаться само собой. Оно находило короткие передышки для сна в любой ситуации. Пока его спускали по лестнице на первый этаж, он спал. Пока его несли по двору к деревянной колодке с железными кандалами, он спал. Даже когда привязали к ней и лишили его движения, он успел вздремнуть еще на пару минут. Проснулся он от резкой боли в голове. Один из надзирателей тыкал шприцем ему в лоб с упорством швейной машинки. Что-то чёрное стекало у него со лба, капало с носа. Вскоре сознание научилось игнорировать и это, Андрес заснул, а проснулся уже у себя в камере.

Над ним стояли Маджид и Базиль с пустыми лицами.

– Тебе на лбу сделали наколку, – произнёс Базиль, когда Андрес проснулся. – «Абн алькханзири». Это очень грязное оскорбление на арабском. Означает «сын свиньи».

В этот момент Андрес мог думать только о сне. Впервые за четыре дня рядом с ним не было Самира со свистком, и он мог позволить себе отключиться. Сон пришёл к нему по щелчку пальца, стоило лишь подумать: «Засыпай».

На следующий день в камеру вошёл Хи и помог ему выйти во двор.

– Что это у тебя на лбу написано? – спросил он.

– Это на арабском, – ответил Андрес, его голос дрожал против его воли, а ноги подкашивались. – Означает зависть.

Как всегда светило солнце, на небе не было даже маленького облака, чтобы спрятать их от жары. Заключённые во дворе занимались кто чем, но в основном стояли и болтали. Шестеро темнокожих парней за боковым столом играли в манкалу, ещё называемую игрой в зёрна. Толстый араб с куфией на голове разливал воду, марокканец с корзиной фруктов ходил от одной группы людей к другой и предлагал купить их. Позже половину своего заработка он отдаст охране. Пятнадцатилетний паренёк начищал тряпкой ботинки надзирателю по имени Дари, две собаки и молодой козлёнок бегали вокруг них. Другой надзиратель стучал кулаком по пустым металлическим бочкам, словно пытался найти в них запрещённую контрабанду.

На пустой площадке заключённые играли в волейбол. Возле столовой два крепких темнокожих бойца валялись в грязи и пытались применить друг к другу борцовские захваты. Вокруг них собралась толпа зрителей, делающих ставки. У стены в дальнем конце двора располагалась зона стирки, где несколько темнокожих ребят брали воду из бочки и разливали в алюминиевые тазы.

В тени у жилого блока сидели в ряд люди и давили вшей. Это было настоящим проклятием тюрьмы, вши водились у каждого. Ритуал избавления от них вошёл в привычный распорядок дня. У волосатых это занимало от двух часов времени каждый день. Андрес и Хи справлялись с этой задачей за полчаса: вши водились у них только в одежде. Маленькие насекомые были слишком твёрдыми, чтобы раздавить их подушечками пальцев, поэтому их необходимо было зажать между ногтями.

К обеду заключённые стали подтягиваться к столовой, чтобы как можно скорее ухватить свою порцию нсибы. Те, кто приходил последним, получали жёсткую и несъедобную кашу со дна чана. Иногда в ней ползали черви. Первыми в очереди всегда стояли надзиратели, они получали самую свежую кашу, следом шли привилегированные заключённые, за ними стояли самые здоровые и крепкие и в самом конце больные и слабые. Андрес и Хи стояли в середине очереди.

Ворота открылись, и толпа стала двигаться к поварам, раскладывающим кашу большими черпаками. Пока стояли надзиратели, все вели себя тихо, но как только они ушли, оставшаяся толпа устроила балаган.

– И вот так каждый раз, – произнёс Хи. – Они не могут спокойно дождаться своей очереди, надо обязательно кричать, махать руками и пытаться пролезть вперёд.

Это был первый обед, который Андрес получал самостоятельно. Всю неделю до этого он либо спал, либо лежал в камере, а еду приносил Хи. Сегодня он впервые смог выйти наружу за своей порцией и тут же заметил кое-что необычное. Неподалёку позади него сидела в инвалидном кресле девушка. Он бы её вовсе не заметил, если бы она не была белой. Почти все заключённые были жителями Марокко или южных стран. Европейцев здесь были считаные единицы и ещё меньше женщин.

– Кто это? – спросил Андрес, указывая на неё.

– Где? – закрутил головой Хи, а потом ответил: – А, эта. Я тоже удивился, когда увидел её в первый день. Девушка на инвалидной коляске в тюрьме. Странно, правда?

– Как она здесь оказалась?

– Такое обычно спрашивают только после того, как подружишься. Спрашивать у незнакомого человека, за что он здесь, считается дурным тоном.

Люди вокруг ломились к чанам, старались первыми получить свою порцию. Хи взял у Андреса миску и дождался, пока повар бросит две порции слипшегося комка. Они отошли в сторону, присели на нагретый солнцем бетонный пандус и смотрели, как девушка в коляске подъезжает к повару и мило с ним беседует, тот набрал ей каши и положил в миску. Дальше произошло совсем невероятное. Один из садистов-надзирателей, большой Кахтан, отвёз её коляску в тень у первого блока, где они мило обменялись фразами и даже посмеялись. Кахтан ушёл по своим делам, а девушка продолжила есть в одиночестве.

Каша была сухой, и на то, чтобы её съесть, уходило больше десяти минут. Слюнные железы не справлялись с таким обильным выделением жидкости, чтобы размягчить еду. За то время, пока Андрес управился с половиной миски, мимо девушки прошло два десятка человек, в том числе четыре надзирателя. Все они с ней здоровались, и Андрес гадал, не потому ли, что она в инвалидном кресле и никто не чувствует от неё угрозы?

– Сколько ей лет? – спросил Андрес. – Она похожа на несовершеннолетнюю.

– Не знаю, – ответил Хи. – Но она тут с самого рождения. Ставлю сто к одному, что её сюда упрятал кто-то богатый.

– Неужели это настолько распространённое явление? Меня сюда привёз скотина Тауэр, Убара, который из моей камеры, привёл тесть, и её тоже? Кто же здесь настоящий преступник?

– Надзиратели здесь настоящие преступники, в этом можно не сомневаться. Даже отсталый Самир, я слышал, отравил воду в каком-то храме.

Через минуту девушка скрылась в своей камере и снова выехала на улицу. Кашу она брала пальцами и клала в рот, как все заключённые с мисками.

– Я хочу поговорить с ней, – сказал Андрес и встал, чтобы двинуться в её сторону, но Хи схватил его за руку. На лице читалось беспокойство.

– Ты помнишь, в какой мы стране? – спросил он так, будто это всё объясняло. – Большинство людей здесь – сунниты.

– О чём ты? Она же белая и вряд ли религиозна.

– Но остальные очень даже и будут смотреть на тебя с подозрением, когда ты к ней подойдёшь. Можешь с ней поговорить, но только не вздумай прикасаться, здесь не любят, когда кто-то пристаёт к женщинам. Тем более если это будет делать голый человек. Считай это личной границей, которую нельзя нарушать.

– Я не собираюсь к ней приставать, – ответил Андрес так, словно его только что назвали насильником.

Через весь двор он отправился в её сторону. Вопреки словам Хи, никому не было до Андреса дела, на него бросали пустые взгляды без излишнего любопытства. У девушки были болезненно тонкие ноги, сведённые вместе. Видно было, что она никогда на них не стояла и передвигалась с помощью кресла с того момента, когда её руки окрепли достаточно, чтобы им управлять. Она посмотрела на него снизу вверх, и в её глазах Андрес увидел то же удивление, какое вызвал её цвет кожи у него.

У неё был кривой розовый шрам, проходящий через всё лицо. Он начинался у левого виска, проходил возле носа, рассекал губы и заканчивался на подбородке. Чёрные волосы она подвязала в два хвоста. Голубые глаза смотрели на него с удивлением и интересом, какой можно встретить у человека на необитаемом острове, вдруг увидевшего там другого человека. Несмотря на ужасную худобу, граничащую с анорексией, у неё на лице не было тени смирения с судьбой, которая присутствовала во всех заключённых. Тюрьма её не сломила.

Из одежды на ней были старые джинсы, слишком длинные для её ног и протёртые в нескольких местах, а также фланелевая рубашка, не подходящая по размеру. Кажется, и то и другое раньше носил человек, по комплекции схожий с Кахтаном. Ступни закрывали самодельные бахилы.

– Ражуло абид? – спросила она. – Мин алгхариби эл орака хуна.

– Я не понимаю арабского, – ответил Андрес.

– Что это за язык? – спросила девушка с таким акцентом, от которого у Андреса голова задёргалась. Для него английский не был родным, но стал основным за годы использования. Слышать подобный говор было нелегко. – Я говорю на восемнадцати языках, и когда слышу собеседника, то могу ему ответить, но не сразу понимаю, что это за язык.

– Мы сейчас говорим на английском, это второй язык в Марокко. Третьим и четвёртым идут французский и испанский.

– Как приятно говорить на других языках. Ты не представляешь, какая это тоска – знать какой-то язык и никогда им не пользоваться. Несколько лет назад я выучила латынь, но никто не сказал мне, что это мёртвый язык и никто на нём больше не говорит. И теперь я мечтаю о простом диалоге на латыни. Кстати, можно тебя спросить?

– О чём? – спросил Андрес.

– Почему ты голый?

За пять дней, проведённых в полной наготе, Андрес перестал её замечать. Он опустил взгляд вниз и увидел собственный член, болтающийся между ног. Неожиданно ему стало стыдно за свой внешний вид, и он прикрылся обеими руками.