ЧБУ – Президент планеты (страница 32)

– Приносит она мне книгу, а я вижу, что обложка не совпадает по размеру с содержимым, – рассказывал коротко стриженный темнокожий парень, держа половину чесночной булки с пармезаном в руках. Дарвин подошёл к нему и остановился. Его живот урчал, рецепторы в носу жадно впитывали аромат еды, нюх стал чувствительнее, чем у собаки.

– Чего надо? – спросил другой, с бутылкой воды, зажатой между ног. Оба парня смотрели на Дарвина удивлённо. Запах канализации, экскрементов и мусорных баков успел выветриться из одежды, но внешний вид у Дарвина оставался невероятно ужасным, словно он родился уже на помойке.

Ничего не отвечая, Дарвин прыгнул вперёд, как тигр на свою жертву. Парень не успел отреагировать, как его пальцы вместе с булкой оказались во рту у Дарвина. Студент крикнул от боли и удивления, попытался скинуть Дарвина с себя, но не смог – тот был слишком толст. Ему на помощь пришёл друг, оттащив мальчика, но к тому времени булка уже была съедена. Оба студента сильно разозлились, а Дарвин побежал, но не к выходу, а глубже в парк. Ведь там обедали другие студенты, значит, была и другая еда. Парни побежали следом, желая наказать его за такой дерзкий поступок.

– Держите его! – кричали они за его спиной, у них не получалось остановить Дарвина. Несмотря на девятилетний возраст, он весил полцентнера и напоминал пушечное ядро с низким центром тяжести, неумолимо двигающееся к следующей цели.

На краю фонтана обедали три девушки, между ними была постелена небольшая салфетка, на которой лежал пластиковый контейнер с салатом из зелени и томатов черри, заправленный оливковым маслом, а также несколько перепелиных яиц.

Остановившись лишь на секунду, Дарвин схватил правой рукой всё, что было в контейнере, а левой – сразу несколько яиц, засунув их в рот вместе со скорлупой, быстро прожевал, а следом отправил салат. Хозяйку еды он задел плечом, и она упала в воду. Другие девушки застыли на месте, не понимая, что им делать.

До следующего лагеря с едой Дарвин не добежал. Двое парней наконец вцепились в него, схватили за загривок и в таком положении выпроводили за территорию университета. Там они так сильно его толкнули, что Дарвин упал на тротуар, ободрав ладони с коленями ещё сильнее, но это не уменьшило его довольства. Он поцарапал горло острой скорлупой, чуть не подавился помидором и всё равно улыбался. Он лежал посреди улицы на спине, а люди ходили вокруг него с осуждающими лицами и тихими упрёками. Так Дарвин пролежал целую минуту, давая людскому потоку огибать его, как ручей, наткнувшийся на камень.

Начинало темнеть, и вместе с тем на город медленно наступал холод. Дарвин не хотел оставаться на одном месте, поэтому место для ночлега каждый раз выбирал новое. Сегодня он остановился под эстакадой самой большой трассы города – Федекс-роуд, принадлежавшей «Гермесу», дочерней компании «Транстека». Куда ни глянь, повсюду виднелись логотипы и названия, принадлежащие его корпорации. Это согревало его разум, который нуждался в тепле ничуть не меньше, чем тело – в одеяле.

В этом месте собралось самое большое количество бездомных по сравнению с любым другим местом, где он когда-либо бывал. Их было около двухсот в зоне видимости и ещё тысячи за её пределами. Их самодельные палатки и жилища растянулись на километры под мостом. Кое-где горели костры, на длинных верёвках повсюду сушилась одежда, что было удивлением для Дарвина – он думал, что бездомные не стирают одежду. Все бетонные стены были исписаны граффити, в основном неразборчивыми надписями на разных языках. У одного из бродяг на коленях лежал ноутбук, на котором он что-то печатал, у другого в руках была гитара без одной струны, из которой лилась на удивление приятная музыка. Некоторые из бездомных были голые по пояс и загоревшие сильнее, чем местные марокканцы, другие носили вещи невероятной изношенности, будто сделанные ещё в эпоху Великого переселения народов.

На шалаше одного из бездомных стоял значок «Пангеи» с адресом страницы. Дарвина заинтересовало, какое количество подписчиков было у этого парня и какие именно фотографии он выкладывал, пользуются ли они спросом; он решил обязательно посмотреть на его профиль, когда вернёт телефон.

Чуть в отдалении играла музыка из магнитофона с антенной. Там горел огонь, и несколько человек сидели кругом, а в центре танцевала вальс пожилая пара в лохмотьях. Бродячая собака без ошейника и намордника ткнулась носом в руку Дарвина, посмотрела на него любопытными глазами и пошла дальше. Внезапно он вспомнил Лео, которого застрелили в их доме, и слёзы навернулись на глаза.

Что больше всего удивило Дарвина: ни у кого не было носков. И у тех, кто носил старые поношенные ботинки, с отклеившейся подошвой, и у тех, на ком были почти новые кроссовки, – у всех были голые лодыжки. Кожа на их ступнях, должно быть, представляла собой одну сплошную мозоль.

Один из бездомных расположился прямо в канализационном люке. Там у него был склад консервов и литровых банок с овощами. Рядом стояла грязная кружка с остатками не то варенья, не то очень старого компота. Два человека неподалёку играли в шахматы, а за партией следила женщина с фиолетовым синяком под глазом, в руках у неё был мундштук золотистого цвета, с помощью которого она курила тонкую дамскую сигарету.

Повсюду стояли пустые бутылки из-под всех видов алкоголя, которые существовали в городе. Из них можно было бы построить целый стеклянный дворец с башнями и подвесными воротами.

По всему так выходило, что Дарвин сейчас тоже не имел дома, но ставить себя на один уровень с ними не собирался, ведь он бродяжничает не по своей воле. Дарвин даже не хотел, чтобы его видели вместе с ними, грязными, оборванными, у которых изо рта наверняка воняет хуже, чем от прогнившей рыбы. Несколько человек заинтересованно оглянулись на него, а Дарвин в ответ на эти взгляды выпрямился и поднял голову, чтобы показать: он выше их. Даже смотреть на него им не дозволено.

Несмотря на чувство собственного превосходства, он все же устроился под мостом. Это место слишком хорошо подходило для ночлега, чтобы пройти мимо. Здесь не было ветра, да и машина полиции, изредка проезжающая по улицам города, не обратит на него внимания. Дарвин расположился у массивной опоры моста, присел на старое ведро с пробитым дном, упёр локти в колени, а голову положил на ладони. В такой позе он и стал ждать ночи.

Из магнитофона звучала песня «Лестница на небеса», исполнителя которой ему не удавалось вспомнить. Тихая и спокойная. Несколько бездомных неподалёку рассказывали друг другу анекдоты и смеялись. Ближайший бродяга сидел с каменным лицом и закидывал в рот орехи из пакетика.

При взгляде на это у Дарвина заурчал желудок. Салат и небольшой кусок булки быстро переварились, и чувство голода снова напомнило о себе. Но Дарвин скорее нырнул бы с головой в канализационную реку, чем попросил бы поделиться едой кого-то вроде этих бездомных. Он даже не считал их за людей, хотя понимал, что это неправильно. Люди, выбравшие такой образ жизни, вызывали у него лишь презрение.

Бездомный заметил взгляд Дарвина, направленный на его орехи, и скривился. По его лицу было видно: вовсе не хочет делиться, но, видимо, даже среди бродяг есть приличия, поэтому он сделал жест, предлагающий Дарвину угоститься. Дарвин отрицательно помотал головой, хотя ему очень хотелось взять орехи. Бездомный пожал плечами и продолжил есть в одиночестве, однако через минуту с недовольным лицом встал и подошёл к Дарвину. Он отдал ему полупустую пачку – всё, что осталось, – а сам сел рядом и уставился куда-то вдаль.

В ответ на эту доброту Дарвин даже не кивнул: он не мог побороть себя и воспринять сидящего неподалёку бездомного как полноценного человека.

– Меня зовут Серджио, – произнёс бездомный, не поворачиваясь. Голос у него был настолько низкий, что он легко мог бы озвучивать огромных монстров в голливудских фильмах и ему даже не потребовалась бы аудиокоррекция. При этом сам он выглядел худым и безобидным: узкие, европейские черты лица, короткая борода и волосы, завязанные сзади в пучок. На вид бездомному было лет сорок пять, но он мог выглядеть старше своего возраста из-за жизни на улице.

– Мне всё равно, – ответил Дарвин.

– Между теми, кто делит еду, принято представляться.

– Мне всё равно, – повторил Дарвин.

– Будешь есть рядом с тем, кого не знаешь? – спросил Серджио. – Я могу оказаться маньяком, а ты даже не поймёшь этого.

– А ты маньяк?

– Может быть, а может, и нет. Представься, и я расскажу о себе.

– Мне плевать, кто ты, – сказал Дарвин. – Я не бродяга, и мне нечего делать среди вас. И говорить с вами я не хочу.

– По тебе это видно, – ответил Серджио. – Ты буканейве – это такой цветок, который появляется ранней весной и быстро исчезает. Не знаю, как он переводится на английский. Белый такой. Так у нас называли бездомных, которых занесло ветром на несколько дней, а потом так же унесло. Сколько ты уже живёшь на улице? Три дня? Неделю?

– Два, – ответил Дарвин. – Два худших дня в моей жизни.

– Скоро тебя унесёт ветром, и ты будешь вспоминать о нас без отвращения, которое сейчас отражается на твоём лице. Поверь мне, я успел пожить во многих городах, встречал разных бездомных, по тем или иным причинам пришедших в наши маленькие общины. Позже мы виделись в других местах, и все были рады встрече. Можешь воспринимать это место как школьный лагерь, куда тебя отправили родители на отдых. Только здесь одни взрослые и пьют многовато. Здесь ты можешь чувствовать себя свободно и безопасно. Никто на тебя давить не будет.