Чайна Мьевилль – Последние дни Нового Парижа (страница 26)

Но на второй день он стал более взволнованным, более беспокойным и говорил все быстрее и быстрее. Он спешил дойти до конца своего повествования о том времени, которое, как выяснилось, не было последними днями Нового Парижа.

Когда он наконец покончил с этим – с явным облегчением, – я позволил себе встать, пойти помочиться впервые за долгое время. Не уверен, но, кажется, припоминаю, что слышал из уборной, как скрипнула дверь, открываясь и снова закрываясь.

Так или иначе, когда я вернулся в спальню, старик и его сумка, его дневники исчезли, оставив мне бесчисленные страницы моих собственных каракулей, тоску, волнение, глубокую растерянность и гостиничный счет.

Я больше никогда его не видел. И даже с помощью дорогостоящего частного детектива мне так и не удалось отыскать знакомую, которая нас свела. В моем распоряжении были только мои заметки и цель, которую мне – явно, хоть и без слов – поставили. Пришлось изрядно потрудиться, но в конце концов я попытался представить результат в этом издании.

То, что я написал – а люди, которые обратились ко мне, совершенно точно знали, что я это напишу, – представляет собой тщательным образом подготовленную выжимку из обширных заметок, которые я сделал, выслушивая торопливое повествование старика в гостиничном номере. Кое-где я заполнил пробелы, иной раз пришлось даже исправлять его ошибки по итогам собственных изысканий. Опять же я уверен, что в этом и заключалась отведенная мне роль.

Возможно, некоторые читатели сочтут неприличным то, что я не ограничился скупым и беспристрастным, даже дословным репортажем о том, что мне рассказали. Им могу сказать одно: я в первую очередь писатель, и женщина, которая со мной связалась, а также старик, который мне все это поведал, были в курсе относительно моей профессии. Возможно, они и впрямь воспользовались тем вариантом, какой удалось найти; возможно, они предпочли бы настоящего репортера, но нельзя исключать, что они хотели для этой истории художественной обработки, которая наделила бы ее напором, свойственным литературным произведениям и родственным тому, который явственно ощущался во вступлении старика. Я назвал эту историю «новеллой» ради приличия, чтобы оправдать ту форму, в которую ее облек. Не знаю, одобрили бы они такой шаг или нет.

Я также добавил раздел со ссылками. Приводя в порядок свои заметки и пытаясь хоть отчасти понять силу, которая наделила мощью С-взрыв, я потратил очень много времени на отслеживание первоисточников манифов, описанных стариком. Многие из них, конечно, имели весьма очевидное происхождение. О том, откуда взялись другие, он рассказал мне сам, часто ссылаясь на познания «Тибо». В некоторых случаях мне удалось включить его объяснения в текст; все прочее вошло в примечания. Происхождение нескольких манифов он не раскрыл – возможно, по незнанию.

В ходе нашей беседы он упоминал множество других явлений и оживших манифов, и кое-что мне удалось опознать или идентифицировать позже – все соответствующие сведения были записаны и вошли в черновик городской истории, демонологии, манифологии, то есть в мой проект энциклопедии Нового Парижа. Здесь о них речь не идет, потому что в этой истории они упоминаются лишь мельком. Все его небрежные описания я слушал, затаив дыхание, явственно осознавая, насколько этот разрушенный войной и наваждениями город кишел жизнью. Исследователь Нового Парижа мог бы повстречать спускающихся по лестницам обнаженных женщин или раздетых невест[45], композиции Эмми Бриджуотер из темных линий, ночных котов Элис Рахон. Его рот и глаза атаковали бы бабочки, словно отголосок «Крылатого домино» Роланда Пенроуза. Его часы могли бы растаять. За ним явилась бы мумия с лошадиной головой, сотворенная Вильгельмом Фредди; или платье Рейчел Баэс с подолом, подернутым рябью; или суетливый стул с женскими ногами, творение Зелигмана; лебединая шея с ногами танцора; маниф Тейге. Он мог бы увидеть, как многослойные люди Пикабиа проползают друг через друга или как затаскивают нечто изнуренное, живое и красное в жатвенную машину Айлин Агар. Может, по его тропе проползет священник, маниф из фильма Жермен Дюлак. Может, он столкнется с девочкой в лохмотьях, созданной Лиз Дехарм. Поохотится на животных-скелетов Вольса. Соберет урожай с мясных деревьев, что растут посреди тротуаров. Спрячется от излучающих темную энергию солнцеподобных существ Ли Миллер и Мана Рэя.

Я надеюсь, что суть ясна. Улицы Нового Парижа переполнены.

Из тех манифов, что упоминаются в этом повествовании, есть, я уверен, многие, которых мне не удалось идентифицировать. Если я правильно понимаю, то природа С-взрыва такова, что основная часть его результатов случайна, при этом воплощаться в жизнь могут работы неизвестных художников – то есть, принимая во внимание отношение сюрреалистов к искусству, кого угодно. Этих манифов я бы ни за что не смог опознать. Других манифов я мог не заметить в процессе рассказа. Были также существа, которые, я уверен, происходят из работ, которые я видел, но не смог вспомнить или отследить. Кто-то более осведомленный в искусстве, чем я, может заполнить пробелы.

Литература по сюрреализму, конечно, обширна – существует слишком много отличных книг, чтобы перечислить больше, чем их малую долю. Помимо огромной стопки томов с репродукциями, нескольких словарей и энциклопедий сюрреализма, коллекций его манифестов и текстов, несколько книг, которые я нашел особенно полезными в придании Новому Парижу его облика в соответствии с описаниями и в идентификации манифов, включают: «Утреннюю звезду» Майкла Леви (Michael Löwy’s Morning Star); сборник «Черный, коричневый и бежевый: Сюрреалистические тексты, порожденные Африкой и Диаспорой» под редакцией Франклина Роузмонта и Робина Келли (Franklin Rosemont and Robin Kelley’s edited Black, Brown & Beige: Surrealist Writings from Africa and the Diaspora); сборник «Сюрреалистки: Международная антология» под редакцией Пенелопы Роузмонт (Penelope Rosemont’s edited Surrealist Women: An International Anthology); сборник «Сюрреализм против течения» под редакцией Майкла Ричардсона и Кшиштофа Фиалковски (Michael Richardson and Krzysztof Fijałkowski’s edited Surrealism Against the Current) и сборник «Рука с пером: Антология сюрреализма в период оккупации» под редакцией Анн Верне и Ричарда Уолтера (Anne Vernay and Richard Walter’s edited La Main à plume: Anthologie du surréalisme sous l’Occupation).

Понятия не имею, отчего старик и женщина хотели, чтобы я рассказал историю Нового Парижа. Мне каким-то образом кажется уместным, что значительное число манифов родом из произведений искусства, которые в нашем мире появились после даты, когда в их мире случился С-взрыв. Что это может говорить об отношениях между нашими реальностями? Что некоторые образы настойчиво желают родиться независимо от непредвиденных обстоятельств и временной шкалы, что существуют силы, способные наделить эти образы плотью и кровью, пересекающие то, что могло бы показаться непреодолимыми барьерами онтологии, оставляя следы или стирая их? Я не знаю.

Через три недели после встречи в отеле я сидел в кафе в Степни, обдумывая случившееся. Я случайно взглянул вверх, прямо через витрину, на человека, который стоял снаружи и сквозь стекло смотрел на меня. То есть я решил, что он смотрит на меня. Я не могу быть в этом уверен. На полках витрины была выставлена еда, и с того места, где я сидел, яблоко загораживало лицо незнакомца. Я видел только все прочее – пальто, шляпу. Он не шевелился. Яблоко скрывало его глаза, нос, рот. И все-таки я думаю, что он пристально глядел на меня.

Я наконец-то перевел дух, и тут он ушел – слишком быстро, чтобы я успел разглядеть его лицо.

Возможно, некое понимание природы манифов Нового Парижа, источника, порождающего искусство со всей его мощью, а также того, как именно его образы могут воплощаться в жизнь, поможет нам в будущем.

В любом случае раз уж мне поведали историю Нового Парижа, я просто не мог не рассказать ее вам.

Примечания

Некоторые манифы, уточнения и их источники

«Это Вело!». Женщина-велосипед происходит из рисунка чернилами «Я любительница велосипедов», выполненного Леонорой Каррингтон в 1941 г. Хотя Тибо был скандализирован, увидев ездока, на рисунке Каррингтон, изображающем велосипед с женским торсом впереди, таковой тоже имеется.

Пока все вокруг не сводили глаз с «черной добродетели» за окнами. Выражение «черная добродетель» («La Vertu noire») употребил тот, от кого я услышал этот рассказ. Основываясь на его описании одушевленной тьмы за стеклом и хаоса цветов в доме, можно предположить, что это маниф, рожденный картиной маслом с тем же названием, написанной Роберто Матта.

Есть вещи похуже садовых ловушек для самолетов. Около 1935 года Макс Эрнст нарисовал больше одной «Садовой ловушки для самолетов»: это были пейзажи, на которых яркие, оперенные, похожие на грибки и анемоны цветы пожирали обломки самолетов.

Стайки коммивояжеров с крыльями летучих мышей и дам. Крылатые фигуры вряд ли можно назвать недостаточно представленными в культуре, но описанная летающая буржуазия кажется мне возникшей из коллажа Эрнста 1934 года «Une semaine de bonté» («Неделя доброты») со страницы, отвечающей за вторник: ее фигуры вырезаны из каталогов и превращены в химер при помощи добавления драконовских крыльев.